на него, и они живо собрались. Пройдя молча несколько шагов, казаки свернули с канавы и по чуть заметной тропинке в камышах подошли к Тереку. У берега лежало толстое черное бревно, выкинутое водой, и камыш вокруг бревна был свежо примят.
- Здесь, что ль, сидеть? - сказал Назарка.
- А то чего ж! - сказал Лукашка,- садись здесь, а я живо приду, только дяде укажу.
- Самое тут хорошее место: нас не видать, а нам видно, - сказал Ергушов, - тут и сидеть; самое первое место.
Назарка с Ергушовым, разостлав бурки, расположились за бревном, а Лукашка пошел дальше с дядей Ерошкой.
- Вот тут недалече, дядя, - сказал Лукашка, неслышно ступая вперед старика, - я укажу, где прошли. Я, брат, один знаю.
- Укажь; ты молодец, Урван, - так же шепотом отвечал старик.
Пройдя несколько шагов, Лукашка остановился, нагнулся над лужицей и свистнул.
- Вот где пить прошли, видишь, что ль? - чуть слышно сказал он, указывая на свежий след.
Л. Н. Толстого.)] будет, - прибавил он. - Я посижу, а ты ступай.
он про чеченца. Вдруг сильный шорох и плесканье в воде заставили его вздрогнуть и схватиться за винтовку. Из-под берега, отдуваясь, выскочил кабан, и черная фигура, отделившись на мгновенье от глянцевитой поверхности воды, скрылась в камышах. Лука быстро выхватил ружье, приложился, но не успел выстрелить: кабан уже скрылся в чаще. Плюнув с досады, он пошел дальше. Подходя к месту секрета, он снова приостановился и слегка свистнул. Свисток откликнулся, и он подошел к товарищам.
Назарка, свернувшись, уже спал. Ергушов сидел, поджав под себя ноги, и немного посторонился, чтобы дать место Лукашке.
- Как сидеть весело, право, место хорошее, - сказал он.- Проводил?
- Указал, - отвечал Лукашка, расстилая бурку. - А сейчас какого здорового кабана у самой воды стронул. Должно, тот самый! Ты небось слышал, как затрещал?
порядок надо. Я засну, поспим; а там ты заснешь, я посижу; так-то.
большою тучей. Черная туча, сливаясь с горами, без ветра, медленно подвигалась дальше и дальше, резко отделяясь своими изогнутыми краями от глубокого звездного неба. Только впереди казаку виднелся Терек и даль; сзади и с боков его окружала стена камышей. Камыши изредка, как будто без причины, начинали колебаться и шуршать друг о друга. Снизу колеблющиеся махалки казались пушистыми ветвями дерев на светлом краю неба. У самых ног спереди был берег, под которым бурлил поток. Дальше глянцевитая движущаяся масса коричневой воды однообразно рябила около отмелей и берега. Еще дальше и вода, и берег, и туча - все сливалось в непроницаемый мрак. По поверхности воды тянулись черные тени, которые привычный глаз казака признавал за проносимые сверху коряги. Только изредка зарница, отражаясь в воде, как в черном зеркале, обозначала черту противоположного отлогого берега. Равномерные ночные звуки шуршанья камышин, храпенья казаков, жужжанья комаров и теченья воды прерывались изредка то дальним выстрелом, то бульканьем отвалившегося берега, то всплеском большой рыбы, то треском зверя по дикому, заросшему лесу. Раз сова пролетела вдоль по Тереку, задевая ровно через два взмаха крылом о крыло. Над самою головой казаков она поворотила к лесу и, подлетая к дереву, не через раз, а уже с каждым взмахом задевала крылом о крыло и потом долго копошилась, усаживаясь на старой чинаре. При всяком таком неожиданном звуке слух неспавшего казака усиленно напрягался, глаза щурились, и он неторопливо ощупывал винтовку.
холодом. Назарка проснулся, поговорил и опять заснул. Лукашка соскучился, встал, достал ножик из-под кинжала и начал строгать палочку на шомпол, В голове его бродили мысли о том, как там, в горах, живут чеченцы, как ходят молодцы на эту сторону, как не боятся они казаков и как могут переправиться в другом месте. И он высовывался и глядел вдоль реки, но ничего не было видно. Изредка поглядывая на реку и дальний берег, слабо отделявшийся от воды при робком свете месяца, он уже перестал думать о чеченцах и только ждал времени будить товарищей и идти в станицу. В станице ему представлялась Дунька, его душенька, как называют казаки любовниц, и он с досадой думал о ней. Признаки утра: серебристый туман забелел над водой, и молодью орлы недалеко от него пронзительно засвистали и захлопали крыльями. Наконец вскрик первого петуха донесся далеко из станицы, вслед за тем другой протяжный петушиный крик, на который отозвались другие голоса.
на той стороне Терека, и он еще раз оглянулся на светлеющий горизонт гор под перевернутым серпом, на черту того берега, на Терек и на отчетливо видневшиеся теперь плывущие по нем карчи. Ему показалось, что он движется, а Терек с карчами неподвижен; но это продолжалось только мгновение. Он опять стал вглядываться. Одна большая черная карча с суком особенно обратила его внимание. Как-то странно, не перекачиваясь и не крутясь, плыла эта карча по самой середине. Ему даже показалось, что она плыла не по течению, а перебивала Терек на отмель. Лукашка, вытянув шею, начал пристально следить за ней. Карча подплыла к мели, остановилась и странно зашевелилась. Лукашке замерещилось, что показалась рука из-под карчи. "Вот как абрека один убью!"- подумал он, схватился за ружье, неторопливо, но быстро расставил подсошки, положил на них ружье, неслышно, придержав, взвел курок и, притаив дыхание, стал целиться, все всматриваясь. "Будить не стану", - думал он. Однако сердце застучало у него в груди так сильно, что он остановился и прислушался. Карча вдруг бултыхнула и снова поплыла, перебивая воду, к нашему берегу. "Не пропустить бы!"-подумал он, и вот, при слабом свете месяца, ему мелькнула татарская голова впереди карчи. Он навел ружьем прямо на голову. Она ему показалась совсем близко, на конце ствола. Он глянул через. "Он и есть, абрек",- подумал он радостно и, вдруг порывисто вскочив на колени, снова повел ружьем, высмотрел цель, которая чуть виднелась на конце длинной винтовки, и, по казачьей, с детства усвоенной привычке проговорив: "Отцу и сыну", - пожал шишечку спуска. Блеснувшая молния на мгновенье осветила камыши и воду. Резкий, отрывистый звук выстрела разнесся по реке и где-то далеко перешел в грохот. Карча уже поплыла не поперек реки, а вниз по теченью, крутясь и колыхаясь.
- Держи, я говорю! - закричал Ергушов, ощупывая винтовку и приподнимаясь из-за чурбана.
- Молчи, черт! - стиснув зубы, прошептал на него Лука. - Абреки!
- Кого стрелил? - спрашивал Назарка, - кого стрелил, Лукашка?
Лукашка ничего не отвечал. Он, заряжал ружье и следил за уплывающей карчой. Неподалеку остановилась она на отмели, и из-за нее показалось что-то большое, покачиваясь на воде.
- Чего стрелил? Что не сказываешь? - повторяли казаки.
- Абреки! сказывают тебе, - повторил Лука.
- Будет брехать-то! Али так вышло ружье-то?..
- Абрека убил! Вот что стрелил! - проговорил сорвавшимся от волнения голосом Лукашка, вскакивая на ноги. - Человек плыл... - сказал он, указывая на отмель. - Я его убил. Глянь-ка сюда.
- Будет врать-то,- повторял Ергушов, протирая глаза.
- Чего будет? - Вот, гляди! Гляди сюда,- сказал Лукашка, схватывая его за плеча и пригибая к себе с такой силой, что Ергушов охнул.
Ергушов посмотрел по тому направлению, куда указывал Лука, и, рассмотрев тело, вдруг переменил тон.
- Эна! Я тебе говорю, другие будут, верно тебе говорю,- сказал он тихо и стал осматривать ружье. - Это передовой плыл; либо уж здесь, либо недалече на той стороне; я тебе верно говорю.
Лукашка распоясался и стал скидывать черкеску.
- Куда ты, дурак? - крикнул Ергушов,- сунься только, ни за что пропадешь, я тебе верно говорю. Коли убил, не уйдет. Дай натруску, порошку подсыпать. У тебя есть? Назар! Ты ступай живо на кордон, да не по берегу ходи: убьют, верно говорю.
- Так я один и пошел! Ступай сам,- сказал сердито Назарка.
Лукашка, сняв черкеску, подошел к берегу.
- Лука, а Лука! - говорил Назарка, - да ты скажи, как убил.
Лука раздумал тотчас же лезть в воду.
- Ступайте на кордон живо, а я посижу. Да казакам велите в разъезд послать. Коли на этой стороне... ловить надо!
- Я говорю, уйдут,- сказал Ергушов, поднимаясь,- ловить надо, верно.
И Ергушов с Назаркой встали и, перекрестившись, пошли к кордону, но не берегом, а ломясь через терны и пролезая на лесную дорожку.
- Ну, смотри, Лука, не шелохнись,- проговорил Ергушов,- а то тоже здесь срежут тебя. Ты смотри не зевай, я говорю.
- Иди, знаю,- проговорил Лука и, осмотрев ружье, сел опять за чурбан.
на кабана, который ушел вечером, досадно было ему на абреков, которые уйдут теперь. Он поглядывал то вокруг себя, то на тот берег, ожидая вот-вот увидать еще человека, и, приладив подсошки, готов был стрелять. О том, чтобы его убили, ему и в голову не приходило.
Казак взвел на второй взвод и проговорил: "Отцу и сыну". Вслед за щелканьем курка шаги затихли.
- Гей, казаки! Дядю не убей,- послышался спокойный бас, и, раздвигая камыши, дядя Ерошка вплоть подошел к нему.
- Чуть-чуть не убил тебя, ей-богу! - сказал Лукашка.
- Что стрелил? - спросил старик.
Звучный голос старика, раздавшийся в лесу и вниз по реке, вдруг уничтожил ночную тишину и таинственность, окружавшую казака. Как будто вдруг светлей и видней стало.
- Ты вот ничего не видал, дядя, а я убил зверя,- сказал Лукашка, спуская курок и вставая неестественно спокойно.
Старик, уже не спуская с глаз, смотрел на ясно теперь белевшуюся спину, около которой рябил Терек.
- С карчой на спине плыл. Я его высмотрел, да как... Глянь-ко сюда! Во! В портках синих, ружье никак... Видишь, что ль? - говорил Лука.
- Чего не видать! - с сердцем сказал старик, и что-то серьезное и строгое выразилось в лице старика. - Джигита убил,- сказал он как будто с сожалением.
- Сидел так-то я, гляжу, что чернеет с той стороны? Я еще там его высмотрел, точно человек подошел и упал. Что за диво! А карча, здоровая карча плывет, да не вдоль плывет, а поперек перебивает. Глядь, а из-под ней голова показывает. Что за чудо? Повел я, из камыша-то мне и не видно; привстал, а он услыхал, верно, бестия, да на отмель и выполз, оглядывает. Врешь, думаю, не уйдешь. Только выполз, оглядывает. (Ох, глотку завалило чем-то!) Я ружье изготовил, не шелохнусь, выжидаю. Постоял, постоял, опять и поплыл, да как наплыл на месяц-то, так аж спина видна. "Отцу и сыну и святому духу". Глядь из-за дыма, а он и барахтается. Застонал али почудилось мне? Ну, слава тебе, господи, думаю, убил! А как на отмель вынесло, все наружу стало, хочет встать, да и нет силы-то. Побился, побился и лег. Чисто, все видать. Вишь, не шелохнется, должно издох. Казаки на кордон побежали, как бы другие не ушли!
- Так и поймал! - сказал старик. - Далече, брат, теперь... - И он опять печально покачал головою. В это время пешие и конные казаки с громким говором и треском сучьев послышались по берегу.
- Ведут каюк, что ли? - крикнул Лука.
- Молодец, Лука! Тащи на берег! - кричал один из казаков.
Лукашка, не дожидаясь каюка, стал раздеваться, не спуская глаз с добычи.
- Погоди, каюк Назарка ведет,- кричал урядник.
- Дурак! Живой, может! Притворился! Кинжал возьми,- прокричал другой казак.
отдувая поперек течения, стал перебивать Терек к отмели. Толпа казаков звонко, в несколько голосов, говорила на берегу. Трое конных поехали в объезд. Каюк показался из-за поворота. Лукашка поднялся на отмели, нагнулся над телом, ворохнул его раза два. "Как есть мертвый!" - прокричал оттуда резкий голос Луки.
Чеченец был убит в голову. На нем были синие портки, рубаха, черкеска, ружье и кинжал, привязанные на спину. Сверх всего был привязан большой сук, который и обманул сначала Лукашку.
- Вот так сазан попался! - сказал один из собравшихся кружком казаков, в то время как вытащенное из каюка чеченское тело, приминая траву, легло на берег.
- Да и желтый же какой! - сказал другой.
- Где искать поехали наши? - Они небось все на той стороне. Кабы не передовой был, так не так бы плыл. Одному зачем плыть? - сказал третий.
- То-то ловкой должно, вперед всех выискался. Самый, видно, джигит! - насмешливо сказал Лукашка, выжимая мокрое платье у берега и беспрестанно вздрагивая. - Борода крашена, подстрижена.
- И зипун в мешочке на спину приладил. Оно и плыть ему легче от нее, - сказал кто-то.
он, пуская дух в дуло,- так мне на память лестно.
Лукашка ничего не ответил, ему, видимо, досадно было это попрошайничество; но он знал, что этого не миновать.
- Вишь, черт какой! - сказал он, хмурясь и бросая наземь чеченский зипун,- хошь бы зипун хороший был, а то байгуш.
- Годится за дровами ходить,- сказал другой казак.
- Мосев! я домой схожу,- сказал Лукашка, видимо уж забыв свою досаду и желая употребить в пользу подарок начальнику.
- Иди, что ж!
- Оттащи его за кордон, ребята,- обратился урядник к казакам, все осматривая ружье. - Да шалашик от солнца над ним сделать надо. Може, из гор выкупать будут.
- Еще не жарко,- сказал кто-то.
- А чакалка изорвет? Это разве хорошо? - заметил один из казаков.
- Караул поставим, а то выкупать придут: нехорошо, коли порвет.
- Ну, Лукашка, как хочешь: ведро ребятам поставишь,- прибавил урядник весело.
- Уж как водится,-подхватили казаки.-Вишь, счастье бог дал: ничего не видамши, абрека убил.
- Покупай кинжал и зипун. Давай денег больше. И портки продам. Бог с тобой,- говорил Лука. - Мне не налезут: поджарый черт был.
Один казак купил зипун за монет. За кинжал дал другой два ведра.
- Пей, ребята, ведро ставлю,- сказал Лука,- сам из станицы привезу.
- А портки девкам на платки изрежь,- сказал Назарка.
Казаки загрохотали.
- Будет вам смеяться,- повторил урядник,- оттащи тело-то. Что пакость такую у избы положили...
казаки опустили ноги, которые, безжизненно вздрогнув, опустились, и, расступившись, постояли молча несколько времени. Назарка подошел к телу и поправил подвернувшуюся голову так, чтобы видеть кровавую круглую рану над виском и лицо убитого.
- Вишь, заметку какую сделал! В самые мозги! - проговорил он,- не пропадет, хозяева узнают.
Никто ничего не ответил, и снова тихий ангел пролетел над казаками.
вокруг убитого и смотрели на него. Коричневое тело в одних потемневших мокрых синих портках, стянутых пояском на впалом животе, было стройно и красиво. Мускулистые руки лежали прямо, вдоль ребер. Синеватая свежевыбритая круглая голова с запекшеюся раной сбоку была откинута. Гладкий загорелый лоб резко отделялся от бритого места. Стеклянно-открытые глаза с низко остановившимися зрачками смотрели вверх - казалось, мимо всего. На тонких губах, растянутых в краях и выставлявшихся из-за красных подстриженных усов, казалось, остановилась добродушная тонкая усмешка. На маленьких кистях рук, поросших рыжими волосами, пальцы были загнуты внутрь и ногти выкрашены красным. Лукашка все еще не одевался, он был мокр, шея его была краснее, и глаза его блестели больше обыкновенного; широкие скулы вздрагивали; от белого, здорового тела шел чуть заметный пар на утреннем свежем воздухе.
- Тоже человек был! - проговорил он, видимо любуясь мертвецом.
- Да, попался бы ему, спуска бы не дал,- отозвался один из казаков.
Тихий ангел отлетел. Казаки зашевелились, заговорили. Двое пошли рубить кусты для шалаша. Другие побрели к кордону. Лука с Назаркой побежали собираться в станицу.
Спустя полчаса через густой лес, отделявший Терек от станицы, Лукашка с Назаркой почти бегом шли домой, не переставая разговаривать.
- Ты ей не сказывай смотри, что я прислал; а поди посмотри, муж дома, что ли? - говорил Лука резким голосом.
- А я к Ямке зайду - погуляем, что ль? - спрашивал покорный Назар.
- Уж когда же гулять-то, что не нынче,- отвечал Лука.
Придя в станицу, казаки выпили и завалились спать до вечера.
дворов плохо лежавшие чурки, уже варили кашу. Фельдфебеля рассчитывали людей. Фурштаты забивали колья для коновязи. Квартирьеры, как домашние люди, сновали по улицам и переулкам, указывая квартиры офицерам и солдатам. Тут были зеленые ящики, выстроенные во фрунт. Тут были артельные повозки и лошади. Тут были котлы, в которых варилась каша. Тут был и капитан, и поручик, и Онисим Михайлович, фельдфебель. И находилось все это в той самой станице, где, слышно было, приказано стоять ротам; следовательно, роты были дома. Зачем стоять тут? Кто такие эти казаки? Нравится ли им, что будут стоять у них? Раскольники они или нет? До этого нет дела. Распущенные от расчета, изнуренные и запыленные солдаты, шумно и беспорядочно, как усаживающийся рой, рассыпаются по площади и улицам; решительно не замечая нерасположения казаков, по двое, по трое, с веселым говором и позвякивая ружьями, входят в хаты, развешивают амуницию, разбирают мешочки и пошучивают с бабами. К любимому солдатскому месту, к каше, собирается большая группа, и с трубочками в зубах солдатики, поглядывая то на дым, незаметно подымающийся в жаркое небо и сгущающийся в вышине, как белое облако, то на огонь костра, как расплавленное стекло дрожащий в чистом воздухе, острят и потешаются над казаками и казачками за то, что они живут совсем не так, как русские. По всем дворам виднеются солдаты, и слышен их хохот, слышны ожесточенные и пронзительные крики казачек, защищающих свои дома, не дающих воды и посуды. Мальчишки и девчонки, прижимаясь к матерям и друг к другу, с испуганным удивлением следят за всеми движениями не виданных еще ими армейских и на почтительном расстоянии бегают за ними. Старые казаки выходят из хат, садятся на завалинках и мрачно и молчаливо смотрят на хлопотню солдат, как будто махнув рукой на все и не понимая, что из этого может выйти.
Оленину, который уже три месяца как был зачислен юнкером в кавказский полк, была отведена квартира в одном из лучших домов в станице, у хорунжего Ильи Васильевича, то есть у бабуки Улиты.
квартиры.
- А что, Иван Васильич? - спросил он, подбадривая лошадь и весело глядя на вспотевшего, со спутанными волосами и расстроенным лицом Ванюшу, который приехал с обозом и разбирал вещи.
Оленин на вид казался совсем другим человеком. Вместо бритых скул у него были молодые усы и бородка. Вместо истасканного ночною жизнью желтоватого лица - на щеках, на лбу, за ушами был красный, здоровый загар. Вместо чистого, нового черного фрака была белая, грязная, с широкими складками черкеска и оружие. Вместо свежих крахмальных воротничков - красный ворот канаусового бешмета стягивал загорелую шею. Он был одет по-черкесски, но плохо; всякий узнал бы в нем русского, а не джигита. Все было так, да не так. Несмотря на то, вся наружность его дышала здоровьем, веселостью и самодовольством.
- Вам вот смешно,- сказал Ванюша,- а вы подите-ка сами поговорите с этим народом: не дают тебе хода, да и шабаш. Слова, так и того не добьешься. - Ванюша сердито бросил к порогу железное ведро.- Не русские какие-то.
- Да ты бы станичного начальника спросил.
- Да ведь я их местоположения не знаю,- обиженно отвечал Ванюша.
- Кто ж тебя так обижает? - спросил Оленин, оглядываясь кругом.
- Черт их знает! Тьфу! Хозяина настоящего нету, на какую-то кригу [Кpигой называется место у берега, огороженное плетнем для ловли рыбы. (Прим. Л. Н. Толстого.)], говорят, пошел. А старуха такая дьявол, что упаси господи! - отвечал Ванюша, хватаясь за голову. - Как тут .жить будем, я уж не знаю. Хуже татар, ей-богу. Даром, что тоже христиане считаются. На что татарин, и тот благородней. "На кригу пошел!" Какую кригу выдумали, неизвестно! - заключил Ванюша и отвернулся.
- Что, не так, как у нас на дворце? - сказал Оленин, подтрунивая и не слезая с лошади.
- Лошадь-то пожалуйте,- сказал Ванюша, видимо озадаченный новым для него порядком, но покоряясь своей судьбе.
- Так татарин благородней? А, Ванюша? - повторил Оленин, слезая с лошади и хлопая по седлу.
- Да, вот вы смейтесь тут! Вам смешно! - проговорил Ванюша сердитым голосом.
- Постой, не сердись, Иван Васильич,- отвечал Оленин, продолжая улыбаться. - Дай вот я пойду к хозяевам, посмотри - все улажу. Еще как заживем славно! Ты не волнуйся только.
Ванюша не отвечал, а только, прищурив глаза, презрительно посмотрел вслед барину и покачал головой. Ванюша смотрел на Оленина только как на барина. Оленин смотрел на Ванюшу только как на слугу. И они оба очень удивились бы, ежели бы кто-нибудь сказал им, что они друзья. А они были друзья, сами того по зная. Ванюша был взят в дом одиннадцатилетним мальчиком, когда и Оленину было столько же. Когда Оленину было пятнадцать лет, он одно время занимался обучением Ванюши и выучил его читать по-французски, чем Ванюша премного гордился. И теперь Ванюша, в минуты хорошего расположения духа, отпускал французские слова и при этом всегда глупо смеялся.
Оленин вбежал на крыльцо хаты и толкнул дверь в сени. Марьянка в одной розовой рубахе, как обыкновенно дома ходят казачки, испуганно отскочила от двери и, прижавшись к стене, закрыла нижнюю часть лица широким рукавом татарской рубахи. Отворив дальше дверь, Оленин увидел в полусвете всю высокую и стройную фигуру молодой казачки. С быстрым и жадным любопытством молодости он невольно заметил сильные и девственные формы, обозначавшиеся под тонкою ситцевою рубахой, и прекрасные черные глаза, с детским ужасом и диким любопытством устремленные на него. "Вот она!"-подумал Оленин. "Да еще много таких будет",- вслед за тем пришло ему в голову, и он отворил другую дверь в хату. Старая бабука Улитка, также в одной рубахе, согнувшись, задом к нему, выметала пол.
- Здравствуй, матушка! Вот я о квартире пришел... - начал он.
Казачка, не разгибаясь, обернула к нему строгое, но еще красивое лицо.
- Что пришел? Насмеяться хочешь? А? Я те насмеюсь! Черная на тебя немочь! - закричала она, искоса глядя на пришедшего из-под насупленных бровей.
Оленин сначала думал, что изнуренное храброе кавказское воинство, которого он был членом, будет принято везде, особенно казаками, товарищами по войне, с радостью, и потому такой прием озадачил его. Не смущаясь, однако, он хотел объяснить, что он намерен платить за квартиру, но старуха не дала договорить ему.
- Чего пришел? Каку надо болячку? Скобленое твое рыло! Вот дай срок, хозяин придет, он тебе покажет место. Не нужно мне твоих денег поганых. Легко ли, не видали! Табачищем дом загадит, да деньгами платить хочет. Эку болячку не видали! Расстрели тебе в животы сердце!..-пронзительно кричала она, перебивая Оленина.
"Видно, Ванюша прав! - подумал Оленин. - Татарин благороднее",- и, провожаемый бранью бабуки Улитки, вышел из хаты. В то время как он выходил, Марьяна, как была, в одной розовой рубахе, но уже до самых глаз повязанная белым платком, неожиданно шмыгнула мимо его из сеней. Быстро постукивая по сходцам босыми ногами, она сбежала с крыльца, приостановилась, порывисто оглянулась смеющимися глазами на молодого человека и скрылась за углом хаты.
Твердая, молодая походка, дикий взгляд блестящих глаз из-под белого платка и стройность сильного сложения красавицы еще сильнее поразили теперь Оленина. "Должно быть, она",- подумал он. И еще менее думая о квартире и все оглядываясь на Марьянку, он подошел к Ванюше.
- Вишь, и девка такая же дикая,- сказал Ванюша, еще возившийся у повозки, но несколько развеселившийся,- ровно кобылка табунная! Лафам [Женщина! (от франц. la femme).] - прибавил он громким и торжественным голосом и захохотал.
Ввечеру хозяин вернулся с рыбной ловли и, узнав, что ему будут платить за квартиру, усмирил свою бабу и удовлетворил требованиям Ванюши.
закурив папироску, сел у окна, выходившего на улицу. Жар свалил. Косая тень хаты с вырезным князьком стлалась через пыльную улицу, загибаясь даже на низу другого дома. Камышовая крутая крыша противоположного дома блестела в лучах спускающегося солнца. Воздух свежел. В станице было тихо. Солдаты разместились и попритихли. Стадо еще не пригоняли, и народ еще не возвращался с работ.
Квартира Оленина была почти на краю станицы. Изредка где-то далеко за Тереком, в тех местах, из которых пришел Оленин, раздавались глухие выстрелы,- в Чечне или на Кумыцкой плоскости. Оленину было очень хорошо после трехмесячной бивачной жизни. На умытом лице он чувствовал свежесть, на сильном теле - непривычную после похода чистоту, во всех отдохнувших членах - спокойствие и силу. В душе у него тоже было свежо и ясно. Он вспоминал поход, миновавшую опасность. Вспоминал, что в опасности он вел себя хорошо, что он не хуже других и принят в товарищество храбрых кавказцев. Московские воспоминания уж были бог знает где. Старая жизнь была стерта, и началась новая, совсем новая жизнь, в которой еще не было ошибок. Он мог здесь, как новый человек между новыми людьми, заслужить новое, хорошее о себе мнение. Он испытывал молодое чувство беспричинной радости жизни и, посматривая то в окно на мальчишек, гонявших кубари в тени около дома, то в свою новую прибранную квартирку, думал о том, как он приятно устроится в этой новой для .него станичной жизни. Посматривал он еще на горы и небо, и ко всем его воспоминаниям и мечтам примешивалось строгое чувство величавой природы. Жизнь его началась не так, как он ожидал, уезжая из Москвы, но неожиданно хорошо. Горы, горы, горы чуялись во всем, что он думал и чувствовал.
- Сучку поцеловал! кувшин облизал! Дядя Ерошка сучку поцеловал! - закричали вдруг казачата, гонявшие кубари под окном, обращаясь к проулку. - Сучку поцеловал! Кинжал пропил! - кричали мальчишки, теснясь и отступая.
Крики эти обращались к дяде Ерошке, который с ружьем за плечами и фазанами за поясом возвращался с охоты.
- Мой грех, ребята! мой грех! - приговаривал он, бойко размахивая руками и поглядывая в окна хат по обе стороны улицы. - Сучку пропил, мой грех! - повторил он, видимо сердясь, но притворяясь, что ему все равно.
Оленина удивило обращение мальчишек с старым охотником, а еще более поразило выразительное, умное лицо и сила сложения человека, которого называли дядей Ерошкой.
- Дедушка! казак! - обратился он к нему. - Подойди-ка сюда.
Старик взглянул в окно и остановился.
- Здравствуй, добрый человек,- сказал он, приподнимая над коротко обстриженною головой свою шапочку.
- Здравствуй, добрый человек,- отвечал Оленин. - Что это тебе мальчишки кричат? Дядя Ерошка подошел к окну.
- А дразнят меня, старика. Это ничего. Я люблю. Пускай радуются над дядей,- сказал он с теми твердыми и певучими интонациями, с которыми говорят старые и почтенные люди. - Ты начальник армейских, что ли?
- Нет, я юнкер. А где это фазанов убил? - спросил Оленин.
- В лесу три курочки замордовал,- отвечал старик, поворачивая к окну свою широкую спину, на которой заткнутые головками за поясом, пятная кровью черкеску, висели три фазанки. - Али ты не видывал? - спросил он. - Коли хочешь, возьми себе парочку. Ha! - И он подал в окно двух фазанов. - А что, ты охотник? - спросил он.
- Охотник. Я в походе сам убил четырех.
- Четырех? Много! - насмешливо сказал старик. - А пьяница ты? Чихирь пьешь?
- Отчего ж? и выпить люблю.
- Э, да ты, я вижу, молодец! Мы с тобой кунаки будем,- сказал дядя Ерошка.
- Заходи,- сказал Оленин. - Вот и чихирю выпьем.
- И то зайти,- сказал старик. - Фазанов-то возьми. По лицу старика видно было, что юнкер понравился ему, и он сейчас понял, что у юнкера можно даром выпить и потому можно подарить ему пару фазанов.
Через несколько минут в дверях хаты показалась фигура дяди Ерошки. Тут только Оленин заметил всю громадность и силу сложения этого человека, несмотря на то, что красно-коричневое лицо его с совершенно белою окладистою бородой было все изрыто старческими, могучими, трудовыми морщинами. Мышцы ног, рук и плеч были так полны и бочковаты, как бывают только у молодого человека. На голове его из-под коротких волос видны были глубокие зажившие шрамы. Жилистая толстая шея была, как у быка, покрыта клетчатыми складками. Корявые руки были сбиты и исцарапаны. Он легко и ловко перешагнул через порог, освободился от ружья, поставил его в угол, быстрым взглядом окинул и оценил сложенные в хате пожитки и вывернутыми ногами в поршнях, не топая, вышел на средину комнаты. С ним вместе проник в комнату сильный, но не неприятный смешанный запах чихирю, водки, пороху и запекшейся крови.
Дядя Ерошка поклонился образам, расправил бороду и, подойдя к Оленину, подал ему свою черную толстую руку.
- Кошкильды! - сказал он. - Это по-татарски значит; здравия желаем, мир вам, по-ихнему.
- Кошкильды! Я знаю,- отвечал Оленин, подавая ему руку.
тебя всему научу. Так-то был у нас Илья Мосеич, ваш, русский, так мы с ним кунаки были. Молодец был. Пьяница, вор, охотник, уж какой охотник! Я его всему научил.
- Чему ж ты меня научишь? - спросил Оленин, все более и более заинтересовываясь стариком.
- На охоту тебя поведу, рыбу ловить научу, чеченцев покажу, душеньку хочешь, и ту доставлю. Вот я какой человек. Я шутник! - И старик засмеялся. - Я сяду, отец мой, я устал. Карга? - прибавил он вопросительно.
- А карга что значит? - спросил Оленин.
- А это значит: хорошо, по-грузински. А я так говорю; поговорка моя, слово любимое: карга; карга, так и говорю, значит шутю. Да что, отец мой, чихирю-то вели поднесть. Солдат, драбант есть у тебя? Есть? Иван! - закричал старик. - Ведь у вас что ни солдат, то Иван. Твой Иван, что ли?
- И то, Иван. Ванюша! Возьми, пожалуйста, у хозяев чихиря и принеси сюда!
- Все одно, что Ванюша, что Иван. Отчего у вас, у солдат, все Иваны? Иван! - повторил старик. - Ты спроси, батюшка, из начатой бочки. У них первый чихирь в станице. Да больше тридцати копеек за осьмуху смотри не давай, а то она, ведьма, рада... Наш народ анафемский, глупый народ,- продолжал дядя Ерошка доверчивым тоном, когда Ванюша вышел,- они вас не за людей считают. Ты для них хуже татарина. Мирские, мол, русские. А по-моему, хошь ты и солдат, а все человек, тоже душу в себе имеешь. Так ли я сужу? Илья Мосеич солдат был, а какой золото человек был! Так ли, отец мой? За то-то меня наши и не любят; а мне все равно. Я человек веселый, я всех люблю, я, Ерошка! Так-то, отец мой!
И старик ласково потрепал по плечу молодого человека.
Ванюша, между тем успевший уладить свое хозяйство и даже обрившийся у ротного цирюльника и выпустивший панталоны из сапог в знак того, что рота стоит на просторных квартирах, находился в самом хорошем расположении духа. Он внимательно, но недоброжелательно смотрел на Ерошку, как на дикого невиданного зверя, покачал головой на запачканный им пол и, взяв из-под лавки две пустые бутылки, отправился к хозяевам.
- Здравствуйте, любезненькие,- сказал он, решившись быть особенно кротким. - Барин велел чихирю купить; налейте, добряшки.
Старуха ничего не ответила. Девка, стоя перед маленьким татарским зеркальцем, убирала платком голову; она молча оглянулась на Ванюшу.
- Я деньги заплачу, почтенные,- сказал Ванюша, потряхивая в кармане медными. - Вы будьте добрые, и мы добрые будем, так-то лучше,- прибавил он.
- Много ли? - отрывисто спросила старуха.
- Осьмушку.
- Поди, родная, нацеди им,- сказала бабука Улита, обращаясь к дочери. - Из начатой налей, желанная.
Девка взяла ключи и графин и вместе с Ванюшей вышла из хаты.
- Скажи, пожалуйста, кто это такая женщина? - спросил Оленин, указывая на Марьянку, которая в это время проходила мимо окна.
Старик подмигнул и толкнул локтем молодого человека.
Девка, не оборачивая головы, ровно и сильно размахивая руками, шла мимо окна тою особенною щеголеватою, молодецкою походкой, которою ходят казачки. Она только медленно повела на старика своими черными, отененными глазами.
- Полюби меня, будешь счастливая! - закричал Ерошка и, подмигивая, вопросительно взглянул на Оленина. - Я молодец, я шутник,- прибавил он, - Королева девка? А?
- Красавица,- сказал Оленин. - Позови ее сюда.
- Ни-ни! - проговорил старик. - Эту сватают за Лукашку. Лука - казак молодец, джигит, намеднись абрека убил. Я тебе лучше найду. Такую добуду, что вся в шелку да в серебре ходить будет. Уж сказал - сделаю; красавицу достану.
- Старик, а что говоришь! - сказал Оленин. - Ведь это грех!
- Грех? Где грех? - решительно отвечал старик. - На хорошую девку поглядеть грех? Погулять с ней грех? Али любить ее грех? Это у вас так? Нет, отец мой, это не грех, а спaсенье. Бог тебя сделал, бог и девку сделал. Все он, батюшка, сделал. Так на хорошую девку смотреть не грех. На то она сделана, чтоб ее любить да на нее радоваться. Так-то я сужу, добрый человек.
Пройдя через двор и войдя в темную, прохладную клеть, заставленную бочками, Марьяна с привычною молитвой подошла к бочке и опустила в нее ливер. Ванюша, стоя в дверях, улыбался, глядя на нее. Ему ужасно смешно казалось, что на ней одна рубаха, обтянута сзади и поддернута спереди, и еще смешнее то, что на шее висели полтинники. Он думал, что это не по-русски и что у них в дворне то-то смеху было бы, кабы такую девку увидали. "Ла филь ком се тре бье [Эта девушка очень хороша (искаж. франц.).], для разнообразия,- думал он,- скажу теперь барину".
- Что зазастил-то, черт! - вдруг крикнула девка. - Подал бы графин-то.
Нацедив полный графин холодным красным вином, Марьяна подала его Ванюше.
- Мамуке деньги отдай,- сказала она, отталкивая руку Ванюши с деньгами. Ванюша усмехнулся.
- Отчего вы такие сердитые, миленькие? - сказал он добродушно, переминаясь, в то время как девка закрывала бочку.
Она засмеялась.
- А вы разве добрые?
- Мы с господином очень добрые,-убедительно отвечал Ванюша. - Мы такие добрые, что, где ни жили, везде нам хозяева наши благодарны оставались. Потому благородный человек.
Девка приостановилась, слушая.
- А что, он женатый, твой пан-то? - спросила она.
- Нет! Наш барин молодой и не женатый. Потому господа благородные никогда молоды жениться не могут,- поучительно возразив Ванюша.
- Легко ли! Какой буйвол разъелся, а жениться молод! Он у вас у всех начальник? - спросила она.
- Господин мой юнкер, значит - еще не офицер. А звание-то имеет себе больше генерала - большого лица. Потому что не только наш полковник, а сам царь его знает,- гордо объяснил Ванюша.- Мы не такие, как другие армейские - голь, а наш папенька сам сенатор; тысячу, больше душ мужиков себе имел и нам по тысяче присылают. Потому нас всегда и любят. А то, пожалуй, и капитан, да денег нет. Что проку-то?..
- Иди, запру, - прервала девка.
Ванюша принес вино и объявил Оленину, что ла филь се тре жули [девушка очень красивая (искаж. франц.).],- и тотчас же с глупым хохотом ушел.
совсем за далеким снежным хребтом. Одна голубоватая тень разостлалась по земле и небу. Над потемневшими садами чуть заметно зажглись звезды, и звуки понемногу затихали в станице. Убрав скотину, казачки выходили на углы улиц и, пощелкивая семя, усаживались на завалинках. К одному из таких кружков, подоив двух коров и буйволицу, присоединилась и Марьянка.
Кружок состоял из нескольких баб и девок с одним старым казаком.
Речь шла об убитом абреке. Казак рассказывал, бабы расспрашивали.
- А награда, я чай, большая ему будет? - говорила казачка.
- А то как же? Бают, крест выйдет.
- Мосев и то хотел его обидеть. Ружье отнял, да начальство в Кизляре узнало. . - То-то подлая душа, Мосев-то!
- Сказывали, пришел Лукашка-то,- сказала одна девка.
- У Ямки (Ямка была холостая распутная казачка, державшая шинок) с Назаркой гуляют. Сказывают, полведра выпили.
Вон они идут, никак,- продолжала говорившая, указывая на казаков, подвигавшихся к ним по улице. - Ергушов-то поспел с ними! Вишь, пьяница!
- Что, скурехи, песен не играете? - крикнул он на девок. - Я говорю, играйте на наше гулянье.
- Здорово дневали? Здорово дневали? - послышались приветствия.
- Что играть? разве праздник? - сказала баба. - Ты надулся и играй.
Ергушов захохотал и толкнул Назарку:
- Играй ты, что ль! И я заиграю, я ловок, я говорю.
Л. Н. Толстого.)] пришли. Вот Лукашку помолили.
Лукашка, подойдя к кружку, медленно приподнял папаху и остановился против девок. Широкие скулы и шея были у него красны. Он стоял и говорил тихо, степенно; но в этой медленности и степенности движений было больше оживленности и силы, чем в болтовне и суетне Назарки. Он напоминал разыгравшегося жеребца, который, взвив хвост и фыркнув, остановился как вкопанный всеми ногами. Лукашка тихо стоял перед девками; глаза его смеялись; он говорил мало, поглядывая то на пьяных товарищей, то на девок. Когда Марьяна подошла к углу, он ровным, неторопливым движением приподнял шапку, посторонился и снова стал против нее, слегка отставив ногу, заложив большие пальцы за пояс и поигрывая кинжалом. Марьяна в ответ на его поклон медленно нагнула голову, уселась на завалинке и достала из-за пазухи семя. Лукашка, не спуская глаз, смотрел на Марьяну и, щелкая семя, поплевывал. Все затихли, когда подошла Марьяна.
- Что же? надолго пришли? - спросила казачка, прерывая молчанье.
- До утра,- степенно отвечал Лукашка.
- Да что ж, дай бог тебе интерес хороший,- сказал казак,- я рад, сейчас говорил.
- И я говорю,- подхватил пьяный Ергушов, смеясь. - Гостей-то что! - прибавил он, указывая на проходившего солдата. - Водка хороша солдатская, люблю!
- Трех дьяволов к нам пригнали,- сказала одна из казачек. - Уж дедука в станичное ходил; да ничего, бают, сделать нельзя.
- Ага! Аль горе узнала? - сказал Ергушов.
- Табачищем закурили небось? - спросила другая казачка. - Да кури на дворе сколько хошь, а в хату не пустим. Хошь станичный приходи, не пустю. Обокрадут еще. Вишь, он небось, чертов сын, к себе не поставил, станичный-то.
- Не любишь! - опять сказал Ергушов.
- А то бают еще, девкам постелю стлать велено для солдатов и чихирем с медом поить,- сказал Назарка, отставляя ногу, как Лукашка, и так же, как он, сбивая на затылок папаху.
Ергушов разразился хохотом и, ухватив, обнял девку, которая ближе сидела к нему.
- Верно, говорю.
- Ну, смола,- запищала девка,- бабе скажу!
- Говори! - закричал он. - И впрямь Назарка правду баит; цидула была, ведь он грамотный. Верно. - И он принялся обнимать другую девку по порядку.
- Что пристал, сволочь? - смеясь, запищала румяная круглолицая Устенька, замахиваясь на него. Казак посторонился и чуть не упал.
- Вишь, говорят, у девок силы нету: убила было совсем.
- Ну, смола, черт тебя принес с кордону! - проговорила Устенька и, отвернувшись от него, снова фыркнула со смеху. - Проспал было абрека-то? Вот он бы тебя срезал, и лучше б было.
- Завыла бы небось! - засмеялся Назарка.
- Так тебе и завою!
- Вишь, ей и горя нет. Завыла бы? Назарка, а? - говорил Ергушов.
Лукашка все время молча глядел на Марьянку. Взгляд его, видимо, смущал девку.
- А что, Марьянка, слышь, начальника у вас поставили? - сказал он, подвигаясь к ней.
- Да, им хорошо, как две хаты есть,- вмешалась за Марьяну старуха,- а вот к Фомушкиным тоже ихнего начальника отвели, так, бают, весь угол добром загородил, а с своею семьей деваться некуда. Слыхано ли дело, целую орду в станицу пригнали! Что будешь делать! - сказала она. - И каку черную немочь они тут работать будут!
- Сказывают, мост на Тереку строить будут,- сказала одна девка.
- А мне сказывали,- промолвил Назарка, подходя к Устеньке,- яму рыть будут, девок сажать за то, что ребят молодых не любят. - И опять он сделал любимое коленце, вслед за которым все захохотали, а Ергушов тотчас же стал обнимать старую казачку, пропустив Марьянку, следовавшую по порядку.
- Что ж Марьянку не обнимаешь? Всех бы по порядку,- сказал Назарка.
- Не, моя старая слаще, - кричал казак, целуя отбивавшуюся старуху.
- Задушит! - кричала она, смеясь.
что Лукашка с Назаркой, стоявшие на самой дороге, должны были посторониться. Назарка отступил, но Лукашка, только прищурившись, оборотил голову и широкую спину и не тронулся с места.
- Люди стоят, обойди,- проговорил он, только искоса и презрительно кивнув на солдат.
Солдаты молча прошли мимо, мерно отбивая шаг по пыльной дороге.
Марьяна засмеялась, и за ней все девки.
- Эки нарядные ребята! - сказал Назарка. - Ровно уставщики длиннополые,- и он промаршировал по дороге, передразнивая их.
Все опять разразились хохотом.
Лукашка медленно подошел к Марьяне.
- А начальник у вас где стоит? - спросил он. Марьяна подумала.
- В новую хату пустили,- сказала она.
- Что он, старый или молодой? - спросил Лукашка, подсаживаясь к девке,
- А я разве спрашивала,- отвечала девка. - За чихирем ему ходила, видела, с дядей Ерошкой в окне сидит, рыжий какой-то. А добра целую арбу полну привезли.
И она опустила глаза.
- Уж как я рад, что пришлось с кордона выпроситься! - сказал Лукашка, ближе придвигаясь на завалинке к девке и все глядя ей в глаза.
- Что ж, надолго пришел? - спросила Марьяна, слегка улыбаясь.
- До утра. Дай семечек,- прибавил он, протягивая руку.
Марьяна совсем улыбнулась и открыла ворот рубахи.
- Все не бери,- сказала она.
- Не приду, сказано,- вдруг громко сказала Марьяна, отклоняясь от него.
- Право... Что я тебе сказать хотел,- прошептал Лукашка,- ей-богу! Приходи, Машенька.
Марьянка отрицательно покачала головой, но улыбалась.
- Нянюка Марьянка! А нянюка! Мамука ужинать зовет,- прокричал, подбегая и казачкам, маленький брат Марьяны.
- Сейчас приду,- отвечала девка,- ты иди, батюшка, иди один; сейчас приду.
Лукашка встал и приподнял папаху.
- Видно, и мне домой пойти, дело-то лучше будет,- сказал он, притворяясь небрежным, но едва сдерживая улыбку, и скрылся за углом дома.
тихим шагом от девок, как кошка пригнулся и вдруг неслышно побежал, придерживая мотавшийся кинжал, не домой, а по направлению к дому хорунжего. Пробежав две улицы и завернув в переулок, он подобрал черкеску и сел наземь в тени забора. "Ишь, хорунжиха,- думал он про Марьяну,- и не пошутит, черт! Дай срок".
Шаги приближавшейся женщины развлекли его. Он стал прислушиваться и засмеялся сам с собою. Марьяна, опустив голову, шла скорыми и ровными шагами прямо на него, постукивая хворостиной по кольям забора. Лукашка приподнялся. Марьяна вздрогнула и приостановилась.
- Вишь, черт проклятый! Напугал меня. Не пошел же домой,- сказала она и громко засмеялась.
Лукашка обнял одною рукой девку, а другою взял ее за лицо.
- Что я тебе сказать хотел... ей-богу!.. - Голос его дрожал и прерывался.
- Каки разговоры нашел по ночам,- отвечала Марьяна. - Мамука ждет, а ты к своей душеньке поди.
- Ну, что сказать хотел, полуночник? - И она опять засмеялась.
- Ты не смейся надо мной, Марьяна! Ей-богу! Что ж, что у меня душенька есть? А черт ее возьми. Только слово скажи, уж так любить буду - что хоть, то и сделаю. Вон они! (И он погремел деньгами в кармане.) Теперь заживем. Люди радуются, а я что? Не вижу от тебя радости никакой, Марьянушка!
Девка ничего не отвечала, стояла перед ним и быстрыми движениями пальцев на мелкие куски ломала хворостинку.
Лукашка вдруг стиснул кулаки и зубы.
- Да и что все ждать да ждать! Я ли тебя не люблю, матушка! Что хочешь надо мной делай,- вдруг сказал он, злобно хмурясь, и схватил ее за обе руки.
Марьяна не изменила спокойного выражения лица и голоса.
- Ты не куражься, Лукашка, а слушай ты мои слова,- отвечала она, не вырывая рук, но отдаляя от себя казака. - Известно, я девка, а ты меня слушай. Воля не моя, а коли ты меня любишь, я тебе вот что скажу. Ты руки-то пусти, я сама скажу. Замуж пойду, а глупости от меня никакой не дождешься,- сказала Марьяна, не отворачивая лица.
- Что замуж пойдешь? Замуж - не наша власть. Ты сама полюби, Марьянушка,- говорил Лукашка. вдруг из мрачного и рьяного сделавшись опять кротким, покорным и нежным, улыбаясь и близко глядя в ее глаза.
Марьяна прижалась к нему и крепко поцеловала его в губы.
- Братец! - прошептала она, порывисто прижимая его к себе. Потом вдруг, вырвавшись, побежала и, не оборачиваясь, повернула в ворота своего дома.
Несмотря на просьбы казака подождать еще минутку, послушать, что он ей скажет, Марьяна не останавливалась.
- Иди! Увидят! - проговорила она. - Вон и то, кажись, постоялец наш, черт, по двору ходит.
"Хорунжиха,- думал себе Лукашка,- замуж пойдет! Замуж само собой, а ты полюби меня".
Он застал Назарку у Ямки и, с ним вместе погуляв, пошел к Дуняшке и, несмотря на ее неверность, ночевал у нее.