|
ТОМ 3
Через час после этого Дуняша пришла к княжне с известием, что пришел Дрон и все мужики, по приказанию княжны, собрались у амбара, желая переговорить с госпожою.
- Да я никогда не звала их, - сказала княжна Марья, - я только сказала Дронушке, чтобы раздать им хлеба.
- Только ради бога, княжна матушка, прикажите их прогнать и не ходите к ним. Все обман один, - говорила Дуняша, - а Яков Алпатыч приедут, и поедем... и вы не извольте...
- Какой же обман? - удивленно спросила княжна
- Да уж я знаю, только послушайте меня, ради бога. Вот и няню хоть спросите. Говорят, не согласны уезжать по вашему приказанию.
- Ты что-нибудь не то говоришь. Да я никогда не приказывала уезжать... - сказала княжна Марья. - Позови Дронушку.
Пришедший Дрон подтвердил слова Дуняши: мужики пришли по приказанию княжны.
- Да я никогда не звала их, - сказала княжна. - Ты, верно, не так передал им. Я только сказала, чтобы ты им отдал хлеб.
Дрон, не отвечая, вздохнул.
- Если прикажете, они уйдут, - сказал он.
- Нет, нет, я пойду к ним, - сказала княжна Марья
местах, и сама уеду, бросив их на произвол французов, - думала княжна Марья. - Я им буду обещать месячину в подмосковной, квартиры; я уверена, что André еще больше бы сделав на моем месте", - думала она, подходя в сумерках к толпе, стоявшей на выгоне у амбара.
нее и столько было разных лиц, что княжна Марья не видала ни одного лица и, чувствуя необходимость говорить вдруг со всеми, не знала, как быть. Но опять сознание того, что она - представительница отца и брата, придало ей силы, и она смело начала свою речь.
не пожалею, чтобы помочь вам. Я сама еду, потому что уже опасно здесь и неприятель близко... потому что... Я вам отдаю все, мои друзья, и прошу вас взять все, весь хлеб наш, чтобы у вас не было нужды. А ежели вам сказали, что я отдаю вам хлеб с тем, чтобы вы остались здесь, то это неправда. Я, напротив, прошу вас уезжать со всем вашим имуществом в нашу подмосковную, и там я беру на себя и обещаю вам, что вы не будете нуждаться. Вам дадут и домы и хлеба. - Княжна остановилась. В толпе только слышались вздохи.
- Я не от себя делаю это, - продолжала княжна, - я это делаю именем покойного отца, который был вам хорошим барином, и за брата, и его сына.
Она опять остановилась. Никто не прерывал ее молчания.
- Горе наше общее, и будем делить все пополам. Все, что мое, то ваше, - сказала она, оглядывая лица, стоявшие перед нею.
одинаковое.
- Много довольны вашей милостью, только нам брать господский хлеб не приходится, - сказал голос сзади.
- Да отчего же? - сказала княжна.
Никто не ответил, и княжна Марья, оглядываясь по толпе, замечала, что теперь все глаза, с которыми она встречалась, тотчас же опускались.
- Отчего же вы не хотите? - спросила она опять.
Никто не отвечал.
Княжне Марье становилось тяжело от этого молчанья; она старалась уловить чей-нибудь взгляд.
его взгляд. Но он, как бы рассердившись за это, опустил совсем голову и проговорил:
- Чего соглашаться-то, не нужно нам хлеба.
этой толпы показалось одно и то же выражение, и теперь это было уже наверное не выражение любопытства и благодарности, а выражение озлобленной решительности.
- Да вы не поняли, верно, - с грустной улыбкой сказала княжна Марья. - Отчего вы не хотите ехать? Я обещаю поселить вас, кормить. А здесь неприятель разорит вас...
Но голос ее заглушали голоса толпы.
- Нет нашего согласия, пускай разоряет! Не берем твоего хлеба, нет согласия нашего!
Княжна Марья старалась уловить опять чей-нибудь взгляд из толпы, но ни один взгляд не был устремлен на нее; глаза, очевидно, избегали ее. Ей стало странно и неловко.
- Вишь, научила ловко, за ней в крепость иди! Дома разори да в кабалу и ступай. Как же! Я хлеб, мол, отдам! - слышались голоса в толпе.
думала о них, она не могла бы понять их. Она думала все об одном - о своем горе, которое теперь, после перерыва, произведенного заботами о настоящем, уже сделалось для нее прошедшим. Она теперь уже могла вспоминать, могла плакать и могла молиться. С заходом солнца ветер затих. Ночь была тихая и свежая. В двенадцатом часу голоса стали затихать, пропел петух, из-за лип стала выходить полная луна, поднялся свежий, белый туман-роса, и над деревней и над домом воцарилась тишина.
последнее представление его смерти, которое - она чувствовала - она была не в силах созерцать даже в своем воображении в этот тихий и таинственный час ночи. И картины эти представлялись ей с такой ясностью и с такими подробностями, что они казались ей то действительностью, то прошедшим, то будущим.
на нее.
сделавшегося с ним удара, когда княжна Марья, предчувствуя беду, против его воли осталась с ним. Она не спала и ночью на цыпочках сошла вниз и, подойдя к двери в цветочную, в которой в эту ночь ночевал ее отец, прислушалась к его голосу. Он измученным, усталым голосом говорил что-то с Тихоном. Ему, видно, хотелось поговорить. "И отчего он не позвал меня? Отчего он не позволил быть мне тут на месте Тихона? - думала тогда и теперь княжна Марья. - Уж он не выскажет никогда никому теперь всего того, что было в его душе. Уж никогда не вернется для него и для меня эта минута, когда бы он говорил все, что ему хотелось высказать, а я, а не Тихон, слушала бы и понимала его. Отчего я не вошла тогда в комнату? - думала она. - Может быть, он тогда же бы сказал мне то, что он сказал в день смерти. Он и тогда в разговоре с Тихоном два раза спросил про меня. Ему хотелось меня видеть, а я стояла тут, за дверью. Ему было грустно, тяжело говорить с Тихоном, который не понимал его. Помню, как он заговорил с ним про Лизу, как живую, - он забыл, что она умерла, и Тихон напомнил ему, что ее уже нет, и он закричал: "Дурак". Ему тяжело было. Я слышала из-за двери, как он, кряхтя, лег на кровать и громко прокричал: "Бог мой!Отчего я не взошла тогда? Что ж бы он сделал мне? Что бы я потеряла? А может быть, тогда же он утешился бы, он сказал бы мне это слово". И княжна Марья вслух произнесла то ласковое слово, которое он сказал ей в день смерти. "Ду-ше-нь-ка!- повторила княжна Марья это слово и зарыдала облегчающими душу слезами. Она видела теперь перед собою его лицо. И не то лицо, которое она знала с тех пор, как себя помнила, и которое она всегда видела издалека; а то лицо - робкое и слабое, которое она в последний день, пригибаясь к его рту, чтобы слышать то, что он говорил, в первый раз рассмотрела вблизи со всеми его морщинами и подробностями.
"Душенька", - повторила она.
платком лице. И тот ужас, который охватил ее тогда, когда она прикоснулась к нему и убедилась, что это не только не был он, но что-то таинственное и отталкивающее, охватил ее и теперь. Она хотела думать о другом, хотела молиться и ничего не могла сделать. Она большими открытыми глазами смотрела на лунный свет и тени, всякую секунду ждала увидеть его мертвое лицо и чувствовала, что тишина, стоявшая над домом и в доме, заковывала ее.
- Дуняша! - прошептала она. - Дуняша! - вскрикнула она диким голосом и, вырвавшись из тишины, побежала к девичьей, навстречу бегущим к ней няне и девушкам.
новую, купленную Ильиным лошадь и разузнать, нет ли в деревнях сена.
командир, желал прежде французов воспользоваться тем провиантом, который оставался в Богучарове.
о Наполеоне и смеялись его рассказам, то перегонялись, пробуя лошадь Ильина.
Ростов и не знал и не думал, что эта деревня, в которую он ехал, была именье того самого Болконского, который был женихом его сестры.
Ростов с Ильиным в последний раз выпустили на перегонку лошадей в изволок перед Богучаровым, и Ростов, перегнавший Ильина, первый вскакал в улицу деревни Богучарова.
- Ты вперед взял, - говорил раскрасневшийся Ильин.
- Да, все вперед, и на лугу вперед, и тут, - отвечал Ростов, поглаживая рукой своего взмылившегося донца.
- А я на французской, ваше сиятельство, - сзади говорил Лаврушка, называя французской свою упряжную клячу, - перегнал бы, да только срамить не хотел.
Они шагом подъехали к амбару, у которого стояла большая толпа мужиков.
какую-то нескладную песню, подошли к офицерам.
- Молодцы! - сказал, смеясь, Ростов. - Что, сено есть?
- И одинакие какие... - сказал Ильин.
- Развесе...oo...ооо...лая бесе... бесе...- распевали мужики с счастливыми улыбками.
Один мужик вышел из толпы и подошел к Ростову.
- Вы из каких будете? - спросил он.
- Французы, - отвечал, смеючись, Ильин. - Вот и Наполеон сам, - сказал он, указывая на Лаврушку.
- Стало быть, русские будете? - переспросил мужик.
- А много вашей силы тут? - спросил другой небольшой мужик, подходя к ним.
- Много, много, - отвечал Ростов. - Да вы что ж собрались тут? - прибавил он. - Праздник, что ль?
- Старички собрались, по мирскому делу, - отвечал мужик, отходя от него.
В это время по дороге от барского дома показались две женщины и человек в белой шляпе, шедшие к офицерам.
- В розовом моя, чур не отбивать! - сказал Ильин, заметив решительно подвигавшуюся к нему Дуняшу.
- Наша будет! - подмигнув, сказал Ильину Лаврушка.
- Что, моя красавица, нужно? - сказал Ильин, улыбаясь.
- Княжна приказали узнать, какого вы полка и ваши фамилии?
- Это граф Ростов, эскадронный командир, а я ваш покорный слуга.
числа генерал-аншефа князя Николая Андреевича Болконского, находясь в затруднении по случаю невежества этих лиц, - он указал на мужиков, - просит вас пожаловать... не угодно ли будет, - с грустной улыбкой сказал Алпатыч, - отъехать несколько, а то не так удобно при...- Алпатыч указал на двух мужиков, которые сзади так и носились около него, как слепни около лошади.
- А!.. Алпатыч... А? Яков Алпатыч!.. Важно! прости ради Христа. Важно! А?.. - говорили мужики, радостно улыбаясь ему. Ростов посмотрел на пьяных стариков и улыбнулся.
- Или, может, это утешает ваше сиятельство? - сказал Яков Алпатыч с степенным видом, не заложенной за пазуху рукой указывая на стариков.
- Нет, тут утешенья мало, - сказал Ростов и отъехал. - В чем дело? - спросил он.
- Не может быть! - вскрикнул Ростов.
- Имею честь докладывать вам сущую правду, - повторил Алпатыч.
так испортили дело, что Дрон окончательно сдал ключи, присоединился к мужикам и не являлся по требованию Алпатыча и что поутру, когда княжна велела закладывать, чтобы ехать, мужики вышли большой толпой к амбару и выслали сказать, что они не выпустят княжны из деревни, что есть приказ, чтобы не вывозиться, и они выпрягут лошадей. Алпатыч выходил к ним, усовещивая их, но ему отвечали (больше всех говорил Карп; Дрон не показывался из толпы), что княжну нельзя выпустить, что на то приказ есть; а что пускай княжна остается, и они по-старому будут служить ей и во всем повиноваться.
приняли за французов, кучера разбежались, и в доме поднялся плач женщин.
- Батюшка! отец родной! бог тебя послал, - говорили умиленные голоса, в то время как Ростов проходил через переднюю.
словам признав его за человека своего круга, она взглянула на него своим глубоким и лучистым взглядом и начала говорить обрывавшимся и дрожавшим от волнения голосом. Ростову тотчас же представилось что-то романическое в этой встрече. "Беззащитная, убитая горем девушка, одна, оставленная на произвол грубых, бунтующих мужиков! И какая-то странная судьба натолкнула меня сюда! - думал Ростов, слушяя ее и глядя на нее. - И какая кротость, благородство в ее чертах и в выражении!- думал он, слушая ее робкий рассказ.
его, вопросительно-испуганно взглянула на него. У Ростова слезы стояли в глазах. Княжна Марья заметила это и благодарно посмотрела на Ростова тем своим лучистым взглядом, который заставлял забывать некрасивость ее лица.
что ни один человек не посмеет сделать вам неприятность, ежели вы мне только позволите конвоировать вас, - и, почтительно поклонившись, как кланяются дамам царской крови, он направился к двери.
Княжна Марья поняла и оценила этот тон.
она.
Ростов, нахмурившись, еще раз низко поклонился и вышел из комнаты.
- Ну что, мила? Нет, брат, розовая моя прелесть, и Дуняшей зовут... - Но, взглянув на лицо Ростова, Ильин замолк. Он видел, что его герой и командир находился совсем в другом строе мыслей.
Ростов злобно оглянулся на Ильина и, не отвечая ему, быстрыми шагами направился к деревне.
- Я им покажу, я им задам, разбойникам! - говорил он про себя.
Алпатыч плывущим шагом, чтобы только не бежать, рысью едва догнал Ростова.
- Какое решение изволили принять? - сказал он, догнав его.
Ростов остановился и, сжав кулаки, вдруг грозно подвинулся на Алпатыча.
- Решенье? Какое решенье? Старый хрыч! - крикнул он на него. - Ты чего смотрел? А? Мужики бунтуют, а ты не умеешь справиться? Ты сам изменник. Знаю я вас, шкуру спущу со всех... - И, как будто боясь растратить понапрасну запас своей горячности, он оставил Алпатыча и быстро пошел вперед. Алпатыч, подавив чувство оскорбления, плывущим шагом поспевал за Ростовым и продолжал сообщать ему свои соображения. Он говорил, что мужики находились в закоснелости, что в настоящую минуту было неблагоразумно противуборствовать им, не имея военной команды, что не лучше ли бы было послать прежде за командой.
- Я им дам воинскую команду... Я их попротивоборствую, - бессмысленно приговаривал Николай, задыхаясь от неразумной животной злобы и потребности излить эту злобу. Не соображая того, что будет делать, бессознательно, быстрым, решительным шагом он подвигался к толпе. И чем ближе он подвигался к ней, тем больше чувствовал Алпатыч, что неблагоразумный поступок его может произвести хорошие результаты. То же чувствовали и мужики толпы, глядя на его быструю и твердую походку и решительное, нахмуренное лицо.
После того как гусары въехали в деревню и Ростов прошел к княжне, в толпе произошло замешательство и раздор. Некоторые мужики стали говорить, что эти приехавшие были русские и как бы они не обиделись тем, что не выпускают барышню. Дрон был того же мнения; но как только он выразил его, так Карп и другие мужики напали на бывшего старосту.
- Ты мир-то поедом ел сколько годов? - кричал на него Карп. - Тебе все одно! Ты кубышку выроешь, увезешь, тебе что, разори наши дома али нет?
- Сказано, порядок чтоб был, не езди никто из домов, чтобы ни синь пороха не вывозить, - вот она и вся! - кричал другой.
- Очередь на твоего сына была, а ты небось гладуха своего пожалел, - вдруг быстро заговорил маленький старичок, нападая на Дрона, - а моего Ваньку забрил. Эх, умирать будем!
- То-то умирать будем!
- Я от миру не отказчик, - говорил Дрон.
- То-то не отказчик, брюхо отрастил!..
Два длинные мужика говорили свое. Как только Ростов, сопутствуемый Ильиным, Лаврушкой и Алпатычем, подошел к толпе, Карп, заложив пальцы за кушак, слегка улыбаясь, вышел вперед. Дрон, напротив, зашел в задние ряды, и толпа сдвинулась плотнее.
- Эй! кто у вас староста тут? - крикнул Ростов, быстрым шагом подойдя к толпе.
- Староста-то? На что вам?.. - спросил Карп. Но не успел он договорить, как шапка слетела с него и голова мотнулась набок от сильного удара.
- Шапки долой, изменники! - крикнул полнокровный голос Ростова. - Где староста? - неистовым голосом кричал он.
- Старосту, старосту кличет... Дрон Захарыч, вас, - послышались кое-где торопливо-покорные голоса, и шапки стали сниматься с голов.
- Нам бунтовать нельзя, мы порядки блюдем, - проговорил Карп, и несколько голосов сзади в то же мгновенье заговорили вдруг:
- Как старички пороптали, много вас начальства...
- Разговаривать?.. Бунт!.. Разбойники! Изменники! - бессмысленно, не своим голосом завопил Ростов, хватая за юрот Карпа. - Вяжи его, вяжи! - кричал он, хотя некому было вязать его, кроме Лаврушки и Алпатыча.
Лаврушка, однако, подбежал к Карпу и схватил его сзади за руки.
- Прикажете наших из-под горы кликнуть? - крикнул он.
Алпатыч обратился к мужикам, вызывая двоих по именам, чтобы вязать Карпа. Мужики покорно вышли из толпы и стали распоясываться.
- Староста где? - кричал Ростов.
Дрон, с нахмуренным и бледным лицом, вышел из толпы.
- Ты староста? Вязать, Лаврушка! - кричал Ростов, как будто и это приказание не могло встретить препятствий. И действительно, еще два мужика стали вязать Дрона, который, как бы помогая им, снял с себя кушан и подал им.
- А вы все слушайте меня, - Ростов обратился к мужикам: - Сейчас марш по домам, и чтобы голоса вашего я не слыхал.
- Что ж, мы никакой обиды не делали. Мы только, значит, по глупости. Только вздор наделали... Я же сказывал, что непорядки, - послышались голоса, упрекавшие друг друга.
- Вот я же вам говорил, - сказал Алпатыч, вступая в свои права. - Нехорошо, ребята!
- Глупость наша, Яков Алпатыч, - отвечали голоса, и толпа тотчас же стала расходиться и рассыпаться по деревне.
Связанных двух мужиков повели на барский двор. Два пьяные мужика шли за ними.
- Эх, посмотрю я на тебя! - говорил один из них, обращаясь к Карпу.
- Разве можно так с господами говорить? Ты думал что?
- Дурак, - подтверждал другой, - право, дурак!
Через два часа подводы стояли на дворе богучаровского дома. Мужики оживленно выносили и укладывали на подводы господские вещи, и Дрон, по желанию княжны Марьи выпущенный из рундука, куда его заперли, стоя на дворе, распоряжался мужиками.
- Ты ее так дурно не клади, - говорил один из мужиков, высокий человек с круглым улыбающимся лицом, принимая из рук горничной шкатулку. - Она ведь тоже денег стоит. Что же ты ее так-то вот бросишь или пол веревку - а она потрется. Я так не люблю. А чтоб все честно, по закону было. Вот так-то под рогожку, да сенцом прикрой, вот и важно. Любо!
- Ишь книг-то, книг, - сказал другой мужик, выносивший библиотечные шкафы князя Андрея. - Ты не цепляй! А грузно, ребята, книги здоровые!
- Да, писали, не гуляли! - значительно подмигнув, сказал высокий круглолицый мужик, указывая на толстые лексиконы, лежавшие сверху.
Ростов, не желая навязывать свое знакомство княжне, не пошел к ней, а остался в деревне, ожидая ее выезда. Дождавшись выезда экипажей княжны Марьи из дома, Ростов сел верхом и до пути, занятого нашими войсками, в двенадцати верстах от Богучарова, верхом провожал ее. В Янкове, на постоялом дворе, он простился с нею почтительно, в первый раз позволив себе поцеловать ее руку.
- Как вам не совестно, - краснея, отвечал он княжне Марье на выражение благодарности за ее спасенье (как она называла его поступок), - каждый становой сделал бы то же. Если бы нам только приходилось воевать с мужиками, мы бы не допустили так далеко неприятеля, - говорил он, стыдясь чего-то и стараясь переменить разговор. - Я счастлив только, что имел случай познакомиться с вами. Прощайте, княжна, желаю вам счастия и утешения и желаю встретиться с вами при более счастливых условиях. Ежели вы не хотите заставить краснеть меня, пожалуйста, не благодарите.
Но княжна, если не благодарила более словами, благодарила его всем выражением своего сиявшего благодарностью и нежностью лица. Она не могла верить ему, что ей не за что благодарить его. Напротив, для нее несомненно было то, что ежели бы его не было, то она, наверное, должна была бы погибнуть и от бунтовщиков и от французов; что он, для того чтобы спасти ее, подвергал себя самым очевидным и страшным опасностям; и еще несомненнее было то, что он был человек с высокой и благородной душой, который умел понять ее положение и горе. Его добрые и честные глаза с выступившими на них слезами, в то время как она сама, заплакав, говорила с ним о своей потере, не выходили из ее воображения.
Когда она простилась с ним и осталась одна, княжна Марья вдруг почувствовала в глазах слезы, и тут уж не в первый раз ей представился странный вопрос, любит ли она его?
По дороге дальше к Москве, несмотря на то, что положение княжны было не радостно, Дуняша, ехавшая с ней в карете, не раз замечала, что княжна, высунувшись в окно кареты, чему-то радостно и грустно улыбалась.
"Ну что же, ежели бы я и полюбила его?- думала княжна Марья.
Как ни стыдно ей было признаться себе, что она первая полюбила человека, который, может быть, никогда не полюбит ее, она утешала себя мыслью, что никто никогда не узнает этого и что она не будет виновата, ежели будет до конца жизни, никому не говоря о том, любить того, которого она любила в первый и в последний раз.
Иногда она вспоминала его взгляды, его участие, его слова, и ей казалось счастье не невозможным. И тогда-то Дуняша замечала, что она, улыбаясь, глядела в окно кареты.
"И надо было ему приехать в Богучарово, и в эту самую минуту! - думала княжна Марья. - И надо было его сестре отказать князю Андрею!- И во всем этом княжна Марья видела волю провиденья.
Впечатление, произведенное на Ростова княжной Марьей, было очень приятное. Когда ои вспоминал про нее, ему становилось весело, и когда товарищи, узнав о бывшем с ним приключении в Богучарове, шутили ему, что он, поехав за сеном, подцепил одну из самых богатых невест в России, Ростов сердился. Он сердился именно потому, что мысль о женитьбе на приятной для него, кроткой княжне Марье с огромным состоянием не раз против его воли приходила ему в голову. Для себя лично Николай не мог желать жены лучше княжны Марьи: женитьба на ней сделала бы счастье графини - его матери, и поправила бы дела его отца; и даже - Николай чувствовал это - сделала бы счастье княжны Марьи. Но Соня? И данное слово? И от этого-то Ростов сердился, когда ему шутили о княжне Болконской.
Приняв командование над армиями, Кутузов вспомнил о князе Андрее и послал ему приказание прибыть в главную квартиру.
главнокомандующего, и сел на лавочке у ворот, ожидая светлейшего, как все называли теперь Кутузова. На поле за деревней слышны были то звуки полковой музыки, то рев огромного количества голосов, кричавших "ура!новому главнокомандующему. Тут же у ворот, шагах в десяти от князя Андрея, пользуясь отсутствием князя и прекрасной погодой, стояли два денщика, курьер и дворецкий. Черноватый, обросший усами и бакенбардами, маленький гусарский подполковник подъехал к воротам и, взглянув на князя Андрея, спросил: здесь ли стоит светлейший и скоро ли он будет?
Князь Андрей сказал, что он не принадлежит к штабу светлейшего и тоже приезжий. Гусарский подполковник обратился к нарядному денщику, и денщик главнокомандующего сказал ему с той особенной презрительностью, с которой говорят денщики главнокомандующих с офицерами:
- Что, светлейший? Должно быть, сейчас будет. Вам что?
Гусарский подполковник усмехнулся в усы на тон денщика, слез с лошади, отдал ее вестовому и подошел к Болконскому, слегка поклонившись ему. Болконский посторонился на лавке. Гусарский подполковник сел подле него.
- Тоже дожидаетесь главнокомандующего? - заговорил гусарский подполковник. - Говог'ят, всем доступен, слава богу. А то с колбасниками беда! Недаг'ом Ег'молов в немцы пг'осился. Тепег'ь авось и г'усским говог'ить можно будет. А то чег'т знает что делали. Все отступали, все отступали. Вы делали поход? - спросил он.
- Имел удовольствие, -отвечал князь Андрей, - не только участвовать в отступлении, но и потерять в этом отступлении все, что имел дорогого, не говоря об именьях и родном доме... отца, который умер с горя. Я смоленский.
- А?.. Вы князь Болконский? Очень г'ад познакомиться: подполковник Денисов, более известный под именем Васьки, - сказал Денисов, пожимая руку князя Андрея и с особенно добрым вниманием вглядываясь в лицо Болконского. - Да, я слышал, - сказал он с сочувствием и, помолчав немного, продолжал: - Вот и скифская война. Это все хог'ошо, только не для тех, кто своими боками отдувается. А вы - князь Андг'ей Болконский? - Он покачал головой. - Очень г'ад, князь, очень г'ад познакомиться, - прибавил он опять с грустной улыбкой, пожимая ему руку.
Князь Андрей знал Денисова по рассказам Наташи о ее первом женихе. Это воспоминанье и сладко и больно перенесло его теперь к тем болезненным ощущениям, о которых он последнее время давно уже не думал, но которые все-таки были в его душе. В последнее время столько других и таких серьезных впечатлений, как оставление Смоленска, его приезд в Лысые Горы, недавнее известно о смерти отца, - столько ощущений было испытано им, что эти воспоминания уже давно не приходили ему и, когда пришли, далеко не подействовали на него с прежней силой. И для Денисова тот ряд воспоминаний, которые вызвало имя Болконского, было далекое, поэтическое прошедшее, когда он, после ужина и пения Наташи, сам не зная как, сделал предложение пятнадцатилетней девочке. Он улыбнулся воспоминаниям того времени и своей любви к Наташе и тотчас же перешел к тому, что страстно и исключительно теперь занимало его. Это был план кампании, который он придумал, служа во время отступления на аванпостах. Он представлял этот план Барклаю де Толли и теперь намерен был представить его Кутузову. План основывался на том, что операционная линия французов слишком растянута и что вместо того, или вместе с тем, чтобы действовать с фронта, загораживая дорогу французам, нужно было действовать на их сообщения. Он начал разъяснять свой план князю Андрею.
- Они не могут удержать всей этой линии. Это невозможно, я отвечаю, что пг'ог'ву их; дайте мне пятьсот человек, я г'азог'ву их, это вег'но! Одна система - паг'тизанская.
Денисов встал и, делая жесты, излагал свой план Болконскому. В средине его изложения крики армии, более нескладные, более распространенные и сливающиеся с музыкой и песнями, послышались на месте смотра. На деревне послышался топот и крики.
- Сам едет, - крикнул казак, стоявший у ворот, - едет! Болконский и Денисов подвинулись к воротам, у которых стояла кучка солдат (почетный караул), и увидали подвигавшегося по улице Кутузова, верхом на невысокой гнедой лошадке. Огромная свита генералов ехала за ним. Барклай ехал почти рядом; толпа офицеров бежала за ними и вокруг них и кричала "ура!".
Вперед его во двор проскакали адъютанты. Кутузов, нетерпеливо подталкивая свою лошадь, плывшую иноходью под его тяжестью, и беспрестанно кивая головой, прикладывал руку к бедой кавалергардской (с красным околышем и без козырька) фуражке, которая была на нем. Подъехав к почетному караулу молодцов гренадеров, большей частью кавалеров, отдававших ему честь, он с минуту молча, внимательно посмотрел на них начальническим упорным взглядом и обернулся к толпе генералов и офицеров, стоявших вокруг него. Лицо его вдруг приняло тонкое выражение; он вздернул плечами с жестом недоумения.
- И с такими молодцами все отступать и отступать! - сказал он. - Ну, до свиданья, генерал, - прибавил он и тронул лошадь в ворота мимо князя Андрея и Денисова.
- Ура! ура! ура! - кричали сзади его.
С тех пор как не видал его князь Андрей, Кутузов еще потолстел, обрюзг и оплыл жиром. Но знакомые ему белый глаз, и рана, и выражение усталости в его лице и фигуре были те же. Он был одет в мундирный сюртук (плеть на тонком ремне висела через плечо) и в белой кавалергардской фуражке. Он, тяжело расплываясь и раскачиваясь, сидел на своей бодрой лошадке.
- Фю... фю... фю... - засвистал он чуть слышно, въезжая на двор. На лице его выражалась радость успокоения человека, намеревающегося отдохнуть после представительства. Он вынул левую ногу из стремени, повалившись всем телом и поморщившись от усилия, с трудом занес ее на седло, облокотился коленкой, крякнул и спустился на руки к казакам и адъютантам, поддерживавшим его.
Он оправился, оглянулся своими сощуренными глазами и, взглянув на князя Андрея, видимо, не узнав его, зашагал своей ныряющей походкой к крыльцу.
- Фю... фю... фю, - просвистал он и опять оглянулся на князя Андрея. Впечатление лица князя Андрея только после нескольких секунд (как это часто бывает у стариков) связалось с воспоминанием о его личности.
- А, здравствуй, князь, здравствуй, голубчик, пойдем... - устало проговорил он, оглядываясь, и тяжело вошел на скрипящее под его тяжестью крыльцо. Он расстегнулся и сел на лавочку, стоявшую на крыльце.
- Ну, что отец?
- Вчера получил известие о его кончине, - коротко сказал князь Андрей.
Кутузов испуганно-открытыми глазами посмотрел на князя Андрея, потом снял фуражку и перекрестился: "Царство ему небесное! Да будет воля божия над всеми нами!Он тяжело, всей грудью вздохнул и помолчал. "Я его любил и уважал и сочувствую тебе всей душой". Он обнял князя Андрея, прижал его к своей жирной груди и долго не отпускал от себя. Когда он отпустил его, князь Андрей увидал, что расплывшие губы Кутузова дрожали и на глазах были слезы. Он вздохнул и взялся обеими руками за лавку, чтобы встать.
- Пойдем, пойдем ко мне, поговорим, - сказал он; но в это время Денисов, так же мало робевший перед начальством, как и перед неприятелем, несмотря на то, что адъютанты у крыльца сердитым шепотом останавливали его, смело, стуча шпорами по ступенькам, вошел на крыльцо. Кутузов, оставив руки упертыми на лавку, недовольно смотрел на Денисова. Денисов, назвав себя, объявил, что имеет сообщить его светлости дело большой важности для блага отечества. Кутузов усталым взглядом стал смотреть на Денисова и досадливым жестом, приняв руки и сложив их на животе, повторил: "Для блага отечества? Ну что такое? Говори". Денисов покраснел, как девушка (так странно было видеть краску на этом усатом, старом и пьяном лице), и смело начал излагать свой план разрезания операционной линии неприятеля между Смоленском и Вязьмой. Денисов жил в этих краях и знал хорошо местность. План его казался несомненно хорошим, в особенности по той силе убеждения, которая была в его словах. Кутузов смотрел себе на ноги и изредка оглядывался на двор соседней избы, как будто он ждал чего-то неприятного оттуда. Из избы, на которую он смотрел, действительно во время речи Денисова показался генерал с портфелем под мышкой.
- Что? - в середине изложения Денисова проговорил Кутузов. - Уже готовы?
- Готов, ваша светлость, - сказал генерал. Кутузов покачал головой, как бы говоря: "Как это все успеть одному человеку", и продолжал слушать Денисова.
- Даю честное благородное слово гусского офицег'а, - говорил Денисов, - что я г'азог'ву сообщения Наполеона.
- Тебе Кирилл Андреевич Денисов, обер-интендант, как приходится? - перебил его Кутузов.
- Дядя г'одной, ваша светлость.
- О! приятели были, - весело сказал Кутузов. - Хорошо, хорошо, голубчик, оставайся тут при штабе, завтра поговорим. - Кивнув головой Денисову, он отвернулся и протянул руку к бумагам, которые принес ему Коновницын.
- Не угодно ли вашей светлости пожаловать в комнаты, - недовольным голосом сказал дежурный генерал, - необходимо рассмотреть планы и подписать некоторые бумаги. - Вышедший из двери адъютант доложил, что в квартире все было готово. Но Кутузову, видимо, хотелось войти в комнаты уже свободным. Он поморщился...
- Нет, вели подать, голубчик, сюда столик, я тут посмотрю, - сказал он. - Ты не уходи, - прибавил он, обращаясь к князю Андрею. Князь Андрей остался на крыльце, слушая дежурного генерала.
лиловом шелковом платке на голове, полную, румяную и красивую женщину с блюдом, которая, очевидно, ожидала входа влавввквмандующего. Адъютант Кутузова шепотом объяснил князю Андрею, что это была хозяйка дома, попадья, которая намеревалась подать хлеб-соль его светлости. Муж ее встретил светлейшего с крестом в церкви, она дома... "Очень хорошенькая", - прибавил адъютант с улыбкой. Кутузов оглянулся на эти слова. Кутузов слушал доклад дежурного генерала (главным предметом которого была критика позиции при Цареве-Займище) так же, как он слушал Денисова, так же, как он слушал семь лет тому назад прения Аустерлицкого военного совета. Он, очевидно, слушал только оттого, что у него были уши, которые, несмотря на то, что в одном из них был морской канат, не могли не слышать; но очевидно было, что ничто из того, что мог сказать ему дежурный генерал, не могло не только удивить или заинтересовать его, но что он знал вперед все, что ему скажут, и слушал все это только потому, что надо прослушать, как надо прослушать поющийся молебен. Все, что говорил Денисов, было дельно и умно. То, что говорил дежурный генерал, было еще дельнее и умнее, но очевидно было, что Кутузов презирал и знание и ум и знал что-то другое, что должно было решить дело, - что-то другое, независимое от ума и знания. Князь Андрей внимательно следил за выражением лица главнокомандующего, и единственное выражение, которое он мог заметить в нем, было выражение скуки, любопытства к тому, что такое означал женский шепот за дверью, и желание соблюсти приличие. Очевидно было, что Кутузов презирал ум, и знание, и даже патриотическое чувство, которое выказывал Денисов, но презирал не умом, не чувством, не знанием (потому что он и не старался выказывать их), а он презирал их чем-то другим. Он презирал их своей старостью, своею опытностью жизни. Одно распоряжение, которое от себя в этот доклад сделал Кутузов, откосилось до мародерства русских войск. Дежурный редерал в конце доклада представил светлейшему к подписи бумагу о взысканий с армейских начальников по прошению помещика за скошенный зеленый овес.
Кутузов зачмокал губами и закачал головой, выслушав это дело.
- В печку... в огонь! И раз навсегда тебе говорю, голубчик, - сказал он, - все эти дела в огонь. Пуская косят хлеба и жгут дрова на здоровье. Я этого не приказываю и не позволяю, но и взыскивать не могу. Без этого нельзя. Дрова рубят - щепки летят. - Он взглянул еще раз на бумагу. - О, аккуратность немецкая! - проговорил он, качая головой.
|