После последнего слова обвиняемых и переговоров сторон о форме постановки вопросов, продолжавшихся еще довольно долго, вопросы были поставлены, и председатель начал свое резюме.
запертого места, а похищение из незапертого места есть похищение из незапертого места. И, объясняя это, он особенно часто взглядывал на Нехлюдова, как бы особенно желая внушить ему это важное обстоятельство, в надежде, что он, поняв его, разъяснит это и своим товарищам. Потом, когда он предположил, что присяжные уже достаточно прониклись этими истинами, он стал развивать другую истину - о том, что убийством называется такое действие, от которого происходит смерть человека, что отравление поэтому тоже есть убийство. Когда же и эта истина, по его мнению, была тоже воспринята присяжными, он разъяснил им то, что если воровство и убийство совершены вместе, то тогда состав преступления составляют воровство и убийство.
присяжным, что если они найдут подсудимых виновными, то имеют право признать их виновными; если найдут их невиновными, то имеют право признать их невиновными; если найдут их виновными в одном, но невиновными в другом, то могут признать их виновными в одном, но невиновными в другом. Потом он объяснил им еще то, что, несмотря на то, что право это предоставлено им, они должны пользоваться им разумно. Хотел он еще разъяснить им, что если они на поставленный вопрос дадут ответ утвердительный, то этим ответом они признают все то, что поставлено в вопросе, и что если они не признают всего, что поставлено в вопросе, то должны оговорить то, чего не признают. Но он взглянул на часы и, увидав, что уж было без пяти минут три, решил тотчас же перейти к изложению дела.
- Обстоятельства дела этого следующие, - начал он и повторил все то, что несколько раз уже было сказано и защитниками, и товарищем прокурора, и свидетелями.
Такого же мнения был и товарищ прокурора, как и все вообще судейские и все бывшие в зале. Председатель кончил резюме.
слов о важности того права, которое дано присяжным, и о том, как они должны с вниманием и осторожностью пользоваться этим правом и не злоупотреблять им, о том, что они принимали присягу, что они - совесть общества и что тайна совещательной комнаты должна быть священна, и т. д., и т. д.
на нее. И в его представлении происходило то обычное явление, что давно не виденное лицо любимого человека, сначала поразив теми внешними переменами, которые произошли за время отсутствия, понемногу делается совершенно таким же, каким оно было за много лет тому назад, исчезают все происшедшие перемены, и перед духовными очами выступает только то главное выражение исключительной, неповторяемой духовной личности.
Это самое происходило в Нехлюдове.
самая Катюша, которая в светло Христово воскресение так невинно снизу вверх смотрела на него, любимого ею человека, своими влюбленными, смеющимися от радости и полноты жизни глазами.
Поскорей, ах, поскорей бы!"
Он все не покорялся тому чувству раскаяния, которое начинало говорить в нем. Ему представлялось это случайностью, которая пройдет и не нарушит его жизни. Он чувствовал себя в положении того щенка, который дурно вел себя в комнатах и которого хозяин, взяв за шиворот, тычет носом в ту гадость, которую он сделал. Щенок визжит, тянется назад, чтобы уйти как можно дальше от последствий своего дела и забыть о них; но неумолимый хозяин не отпускает его. Так и Нехлюдов чувствовал уже всю гадость того, что он наделал, чувствовал и могущественную руку хозяина, но он все еще не понимал значения того, что он сделал, не признавал самого хозяина. Ему все хотелось не верить в то, что то, что было перед ним, было его дело. Но неумолимая невидимая рука держала его, и он предчувствовал уже, что он не отвертится. Он еще храбрился и по усвоенной привычке, положив ногу на ногу и небрежно играя своим pince-nez, в самоуверенной позе сидел на своем втором стуле первого ряда. А между тем в глубине своей души он уже чувствовал всю жестокость, подлость, низость, не только этого своего поступка, но всей своей праздной, развратной, жестокой и самодовольной жизни, и та страшная завеса, которая каким-то чудом все это время, все эти двенадцать лет скрывала от него и это преступление, и всю его последующую жизнь, уже колебалась, и он урывками уже заглядывал за нее.
Наконец председатель кончил свою речь и, грациозным движением подняв вопросный лист, передал его подошедшему к нему старшине. Присяжные встали, радуясь тому, что можно уйти, и, не зная, что делать с своими руками, точно стыдясь чего-то, один за другим пошли в совещательную комнату. Только что затворилась за ними дверь, жандарм подошел к этой двери и, выхватив саблю из ножен и положив ее на плечо, стал у двери. Судьи поднялись и ушли. Подсудимых тоже вывели.
Войдя в совещательную комнату, присяжные, как и прежде, первым делом достали папиросы и стали курить. Неестественность и фальшь их положения, которые они в большей или меньшей степени испытывали, сидя в зале на своих местах, прошла, как только они вошли в совещательную комнату и закурили папиросы, и они с чувством облегчения разместились в совещательной комнате, и тотчас же начался оживленный разговор.
- Девчонка не виновата, запуталась, - сказал добродушный купец, - надо снисхождение дать.
- Вот это и обсудим, - сказал старшина. - Мы не должны поддаваться нашим личным впечатлениям.
- Хорошо резюме сказал председатель, - заметил полковник.
- Ну, хорошо! Я чуть не заснул.
- Главное дело в том, что прислуга не могла знать о деньгах, если бы Маслова не была с ними согласна, - сказал приказчик еврейского типа.
- Так что же, по-вашему, она украла? - спросил один из присяжных.
- Ни за что не поверю, - закричал добродушный купец, - а все это шельма красноглазая нашкодила.
- Все хороши, - сказал полковник.
- Да ведь она говорит, что не входила в номер.
- А вы больше верьте ей. Я этой стерве ни в жизнь не поверил бы.
- Да что же, ведь этого мало, что вы не поверили бы, - сказал приказчик.
- Ключ у нее был.
- Что ж, что у ней? - возражал купец.
- А перстень?
пудов-от восьми!
- Не в том дело, - перебил Петр Герасимович, - вопрос в том: она ли подговорила и затеяла все дело, или прислуга?
- Не может прислуга одна сделать. Ключ у ней был.
Несвязная беседа шла довольно долго.
- Да позвольте, господа, - сказал старшина, - сядемте за стол и обсудимте. Пожалуйте, - сказал он, садясь на председательское место.
- Тоже мерзавки эти девчонки, - сказал приказчик и в подтверждение мнения о том, что главная виновница Маслова, рассказал, как одна такая украла на бульваре часы у его товарища.
Полковник по этому случаю стал рассказывать про еще более поразительный случай воровства серебряного самовара.
- Господа, прошу по вопросам, - сказал старшина, постукивая карандашом по столу.
Все замолкли. Вопросы эти были выражены так:
его, по соглашению с другими лицами, дал ему в коньяке яду, отчего и последовала смерть Смелькова, и похитил у него деньгами около двух тысяч пятисот рублей и брильянтовый перстень?
2) Виновна ли в преступлении, описанном в первом вопросе, мещанка Евфимия Иванова Бочкова, сорока" трех лет?
3) Виновна ли в преступлении, описанном в первом вопросе, мещанка Екатерина Михайлова Маслова, двадцати семи лет?
4) Если подсудимая Евфимия Бочкова не виновна по первому вопросу, то не виновна ли она в том, что 17-го января 188* года в городе N., состоя в услужении при гостинице "Мавритания", тайно похитила из запертого чемодана постояльца той гостиницы купца Смелькова, находившегося в его номере, две тысячи пятьсот рублей денег, для чего отперла чемодан на месте принесенным и подобранным ею ключом?
Старшина прочел первый вопрос.
- Ну как, господа?
На этот вопрос ответили очень скоро. Все согласились ответить: "Да, виновен", - признав его участником и отравления и похищения. Не согласился признать виновным Картинкина только один старый артельщик, который на все вопросы отвечал в смысле оправдания.
Старшина думал, что он не понимает, и объяснил ему, что по всему несомненно, что Картинкин и Бочкова виновны, но артельщик отвечал, что он понимает, но что все лучше пожалеть. "Мы сами не святые", - сказал он и так и остался при своем мнении.
На второй вопрос о Бочковой, после долгих толков и разъяснений, ответили: "Не виновна", - так как не было явных доказательств ее участия в отравлении, на что особенно налегал ее адвокат.
Купец, желая оправдать Маслову, настаивал на том, что Бочкова - главная заводчица всего. Многие присяжные согласились с ним, но старшина, желая быть строго законным, говорил, что нет основания признать ее участницей в отравлении. После долгих споров мнение старшины восторжествовало.
На четвертый вопрос о Бочковой же ответили: "Да, виновна", - и по настоянию артельщика прибавили: "Но заслуживает снисхождения".
Третий же вопрос о Масловой вызвал ожесточенный спор. Старшина настаивал на том, что она виновна и в отравлении и в грабеже, купец не соглашался и с ним вместе полковник, приказчик и артельщик, - остальные как будто колебались, но мнение старшины начинало преобладать, в особенности потому, что все присяжные устали и охотнее примыкали к тому мнению, которое обещало скорее соединить, а потому и освободить всех.
По всему тому, что происходило на судебном следствии, и по тому, как знал Нехлюдов Маслову, он был убежден, что она не виновна ни в похищении, ни в отравлении, и сначала был уверен, что все признают это; но когда он увидал, что вследствие неловкой защиты купца, очевидно основанной на том, что Маслова физически нравилась ему, чего он и не скрывал, и вследствие отпора на этом именно основании старшины и, главное, вследствие усталости всех решение стало склоняться к обвинению, он хотел возражать, но ему страшно было говорить за Маслову, - ему казалось, что все сейчас узнают его отношения к ней. А между тем он чувствовал, что не может оставить дело так и должен возражать. Он краснел и бледнел и только что хотел начать говорить, как Петр Герасимович, до этого времени молчаливый, очевидно раздраженный авторитетным тоном старшины, вдруг начал возражать ему и говорить то самое, что хотел сказать Нехлюдов.
- Позвольте, - сказал он, - вы говорите, что она украла потому, что у ней ключ был. Да разве не могли коридорные после нее отпереть чемодан подобранным ключом?
- Ну да, ну да, - поддакивал купец.
- Она же не могла взять денег, потому что ей в ее положении некуда девать их.
- Вот и я говорю, - подтвердил купец.
- А скорее ее приезд подал мысль коридорным, и они воспользовались случаем, а потом все свалили на нее.
Петр Герасимович говорил раздражительно. И раздражительность его сообщилась старшине, который вследствие этого особенно упорно стал отстаивать свое противоположное мнение, но Петр Герасимович говорил так убедительно, что большинство согласилось с ним, признав, что Маслова не участвовала в похищении денег и перстня, что перстень был ей подарен. Когда же зашла речь об ее участии в отравлении, то горячий заступник ее, купец, сказал, что надо признать ее невиновной, так как ей незачем было отравлять его. Старшина же сказал, что нельзя признать ее невиновной, так как она сама созналась, что дала порошок.
- Дала, но думала, что это опиум, - сказал купец.
- Она и опиумом могла лишить жизни, - сказал полковник, любивший вдаваться в отступления, и начал при этом случае рассказывать о том, что у его шурина жена отравилась опиумом и умерла бы, если бы не близость доктора и принятые вовремя меры. Полковник рассказывал так внушительно, самоуверенно и с таким достоинством, что ни у кого не достало духа перебить его. Только приказчик, заразившись примером, решился перебить его, чтобы рассказать свою историю.
- Так привыкают другие, - начал он, - что могут сорок капель принимать; у меня родственник...
Но полковник не дал перебить себя и продолжал рассказ о последствиях влияния опиума на жену его шурина.
- Да ведь уже пятый час, господа, - сказал один из присяжных.
- Так как же, господа, - обратился старшина, - признаем виновной без умысла ограбления, и имущества не похищала. Так, что ли?
Петр Герасимович, довольный своей победой, согласился.
- Но заслуживает снисхождения, - прибавил купец.
Все согласились. Только артельщик настаивал на том, чтобы сказать: "Нет, не виновна".
- Да ведь оно так и выходит, - разъяснил старшина, - без умысла ограбления, и имущества не похищала. Стало быть, и не виновна.
- Валяй так, и заслуживает снисхождения: значит, что останется, последнее счистить, - весело проговорил купец.
Все так устали, так запутались в спорах, что никто не догадался прибавить к ответу: да, но без намерения лишить жизни.
Нехлюдов был так взволнован, что и он не заметил этого. В этой форме ответы " были записаны и внесены в залу суда.
нечет. Если чет, то прав истец, если нечет, то прав ответчик.
Так было и здесь. То, а не другое решение принято было не потому, что все согласились, а, во-первых, потому, что председательствующий, говоривший так долго свое резюме, в этот раз упустил сказать то, что он всегда говорил, а именно то, что, отвечая на вопрос, они могут сказать: "Да, виновна, но без намерения лишить жизни"; во-вторых, потому, что полковник очень длинно и скучно рассказывал историю жены своего шурина; в-третьих, потому, что Нехлюдов был так взволнован, что не заметил упущения оговорки об отсутствии намерения лишить жизни и думал, что оговорка: "Без умысла ограбления" - уничтожает обвинение; в-четвертых, потому, что Петр Герасимович не был в комнате, он выходил в то время, как старшина перечел вопросы и ответы, и, главное, потому, что все устали и всем хотелось скорей освободиться и потому согласиться с тем решением, при котором все скорей кончается.
Присяжные позвонили. Жандарм, стоявший с вынутой наголо саблей у двери, вложил саблю в ножны и посторонился. Судьи сели на места, и один за другим вышли присяжные.
Старшина с торжественным видом нес лист. Он подошел к председателю и подал его. Председатель прочел и, видимо, удивленный, развел руками и обратился к товарищам, совещаясь. Председатель был удивлен тем, что присяжные, оговорив первое условие: "Без умысла ограбления", не оговорили второго: "Без намерения лишить жизни". Выходило, по решению присяжных, что Маслова не воровала, не грабила, а вместе с тем отравила человека без всякой видимой цели.
- Посмотрите, какую они нелепость вынесли, - сказал он члену налево. - Ведь это каторжные работы, а она не виновата.
- Ну, как не виновата, - сказал строгий член.
- Как вы думаете? - обратился председатель к доброму члену.
Добрый член не сразу ответил, он взглянул на номер бумаги, которая лежала перед ним, и сложил цифры, - не удалось на три. Он загадал, что если делится, то он согласится, но, несмотря на то, что не делилось, он по доброте своей согласился.
- Я думаю тоже, что следовало бы, - сказал он.
- А вы? - обратился председатель к сердитому члену.
- Ни в каком случае, - отвечал он решительно. - И так газеты говорят, что присяжные оправдывают преступников; что же заговорят, когда суд оправдает. Я не согласен ни в каком случае.
Председатель посмотрел на часы.
- Жаль, но что же делать, - и подал вопросы старшине для прочтения.
Все встали, и старшина, переминаясь с ноги на ногу, откашлялся и прочел вопросы и ответы. Все судейские: секретарь, адвокаты, даже прокурор, выразили удивление.
Подсудимые сидели невозмутимо, очевидно не понимая значения ответов. Опять все сели, и председатель спросил прокурора, каким наказаниям он полагает подвергнуть подсудимых.
Прокурор, обрадованный неожиданным успехом относительно Масловой, приписывай этот успех своему красноречию, справился где-то, привстал и сказал:
- Симона Картинкина полагал бы подвергнуть на основании статьи 1452-й и 4 пункта 1453, Ефимию Бочкову на основании статьи 1659-й и Екатерину Маслову на основании статьи 1454-й.
Все наказания эти были самые строгие, которые только можно было положить.
- Суд удалится для постановления решения, - сказал председатель, вставая.
Все поднялись за ним и с облегченным и приятным чувством совершенного хорошего дела стали выходить или передвигаться по зале.
- А ведь мы, батюшка, постыдно наврали, - сказал Петр Герасимович, подойдя к Нехлюдову, которому старшина рассказывал что-то. - Ведь мы ее в каторгу закатали.
- Что вы говорите? - вскрикнул Нехлюдов, на этот раз не замечая вовсе неприятной фамильярности учителя.
- Да как же, - сказал он. - Мы не поставили в ответе: "Виновна, но без намерения лишить жизни". Мне сейчас секретарь говорил: прокурор подводит ее под пятнадцать лет каторги.
- Да ведь так решили, - сказал старшина.
Петр Герасимович начал спорить, говоря, что само собой подразумевалось, что так как она не брала денег, то она и не могла иметь намерения лишить жизни.
- Да ведь я прочел ответы перед тем, как выходить, - оправдывался старшина. - Никто не возражал.
- Я в это время выходил из комнаты, - сказал Петр Герасимович. - А вы-то как прозевали?
- Я никак не думал, - сказал Нехлюдов.
- Вот и не думали.
- Да это можно поправить, - сказал Нехлюдов.
- Ну, нет, теперь кончено.
чувство. Перед этим, предвидя ее оправдание и оставление в городе, он был в нерешительности, как отнестись к ней; и отношение к ней было трудно. Каторга же и Сибирь сразу уничтожали возможность всякого отношения к ней: недобитая птица перестала бы трепаться в ягдташе и напоминать о себе.
Предположения Петра Герасимовича были справедливы.
Вернувшись из совещательной комнаты, председатель взял бумагу и прочел:
776 и статьи 777 Устава уголовного судопроизводства, определил: крестьянина Симона Картинкина, 33 лет, и мещанку Екатерину Маслову, 27 лет, лишив всех прав состояния, сослать в каторжные работы: Картинкина на 8 лет, а Маслову на 4 года, с последствиями для обоих по 28 статье Уложения. Мещанку же Евфимию Бочкову, 43 лет, лишив всех особенных, лично и по состоянию присвоенных ей прав и преимуществ, заключить в тюрьму сроком на 3 года с последствиями по 49 статье Уложения. Судебные по сему делу издержки возложить по равной части на осужденных, а в случае их несостоятельности принять на счет казны. Вещественные по делу сему доказательства про дать, кольцо возвратить, склянки уничтожить".
Картинкин стоял, так же вытягиваясь, держа руки с оттопыренными пальцами по швам и шевеля щеками. Бочкова казалась совершенно спокойной, Услыхав решенье, Маслова багрово покраснела.
- Не виновата я, не виновата! - вдруг на всю залу вскрикнула она. - Грех это. Не виновата я. Не хотела, не думала. Верно говорю. Верно. - И, опустившись на лавку, она громко зарыдала.
Когда Картинкин и Бочкова вышли, она все еще сидела на месте и плакала, так что жандарм должен был тронуть ее за рукав халата.
толпа выходивших присяжных и адвокатов, довольных окончанием дела, так что он несколько минут задержался в дверях. Когда же он вышел в коридор, она была уже далеко. Скорыми шагами, не думая о том внимании, которое он обращал на себя, он догнал и обогнал ее и остановился. Она уже перестала плакать и только порывисто всхлипывала, отирая покрасневшее пятнами лицо концом косынки, и прошла мимо него, не оглядываясь. Пропустив ее, он поспешно вернулся назад, чтобы увидать председателя, но председатель уже ушел.
Нехлюдов нагнал его только в швейцарской.
деле, которое сейчас решилось? Я - присяжный.
- Да, как же, князь Нехлюдов? Очень приятно, мы уже встречались, - сказал председатель, пожимая руку и с удовольствием вспоминая, как хорошо и весело он танцевал - лучше всех молодых - в тот вечер, как встретился с Нехлюдовым. - Чем могу служить?
- Вышло недоразумение в ответе относительно Масловой. Она невинна в отравлении, а между тем ее приговорили к каторге, - с сосредоточенно мрачным видом сказал Нехлюдов.
- Суд постановил решение на основании ответов, данных вами же, - сказал председатель, подвигаясь к выходной двери, - хотя ответы и суду показались несоответственны делу.
Он вспомнил, что хотел разъяснить присяжным то, что их ответ: "Да - виновна", без отрицания умысла убийства, утверждает убийство с умыслом, но, торопясь кончить, не сделал этого.
- Да, но разве нельзя поправить ошибку?
- Повод к кассации всегда найдется. Надо обратиться к адвокатам, - сказал председатель, немножко набок надевая шляпу и продолжая двигаться к выходу.
- Но ведь это ужасно.
- Ведь, видите ли, Масловой предстояло одно из двух, - очевидно желая быть как можно приятнее и учтивее с Нехлюдовым, сказал председатель, расправив бакенбарды сверх воротника пальто, и, взяв его слегка под локоть и направляя к выходной двери, он продолжал: - Вы ведь тоже идете?
- Да, - сказал Нехлюдов, поспешно одеваясь, и пошел с ним.
Они вышли на яркое веселящее солнце, и тотчас же надо было говорить громче от грохота колес по мостовой.
- Положение, изволите видеть, странное, - продолжал председатель, возвышая голос, - тем, что ей, этой Масловой, предстояло одно из двух: или почти оправдание, тюремное заключение, в которое могло быть зачислено и то, что она уже сидела, даже только арест, или каторга, - середины нет. Если бы вы прибавили слова: "Но без намерения причинить смерть", то она была бы оправдана.
- Я непростительно упустил это, - сказал Нехлюдов.
- Вот в этом все дело, - улыбаясь, сказал председатель, глядя на часы.
Оставалось только три четверти часа до последнего срока, назначенного Кларой.
- Теперь, если хотите, обратитесь к адвокату. Нужно найти повод к кассации. Это всегда можно найти. На Дворянскую, - отвечал он извозчику, - тридцать копеек, никогда больше не плачу.
- Ваше превосходительство, пожалуйте.
- Мое почтение. Если могу чем служить, дом дворникова, на Дворянской, легко запомнить.
И он, ласково поклонившись, уехал.
или Микишин". Он вспомнил двух известных адвокатов.
Нехлюдов вернулся в суд, снял пальто и пошел наверх. В первом же коридоре он встретил Фанарина. Он остановил его и сказал, что имеет до него дело. Фанарин знал его в лицо и по имени и сказал, что очень рад сделать все приятное.
- Хотя я и устал... но если недолго, то скажите мне ваше дело, - пойдемте сюда.
И Фанарин ввел Нехлюдова в какую-то комнату, вероятно кабинет какого-нибудь судьи. Они сели у стола.
- Ну-с, в чем дело?
- Прежде всего я буду вас просить, - сказал Нехлюдов, - о том, чтобы никто не знал, что я принимаю участие в этом деле.
- Ну, это само собой разумеется. Итак...
- Я нынче был присяжным, и мы осудили женщину в каторжные работы - невинную. Меня это мучает.
Нехлюдов нежиданно для себя покраснел и замялся.
Фанарин блеснул на него глазами и опять опустил их, слушая.
- Ну-с, - только проговорил он.
- Осудили невинную, и я желал бы кассировать дело и перенести его в высшую инстанцию.
- В сенат, - поправил Фанарин.
- И вот я прошу вас взяться за это.
Нехлюдов хотел кончить поскорее самое трудное и потому тут же сказал:
- Вознаграждение, расходы по этому делу я беру на себя, какие бы они ни были, - сказал он, краснея.
- Ну, это мы условимся, - снисходительно улыбаясь его неопытности, сказал адвокат.
- В чем же дело?
Нехлюдов рассказал.
Нехлюдов простился с ним и вышел.
услуги, но он пошел пешком, и тотчас же целый рой мыслей и воспоминаний о Катюше и об его поступке с ней закружились в его голове. И ему стало уныло и все показалось мрачно. "Нет, это я обдумаю после, - сказал он себе, - а теперь, напротив, надо развлечься от тяжелых впечатлений".
Он вспомнил об обеде Корчагиных и взглянул на часы. Было еще не поздно, и он мог поспеть к обеду. Мимо звонила конка. Он пустился бежать и вскочил в нее. На площади он соскочил, взял хорошего извозчика и через десять минут был у крыльца большого дома Корчагиных.
- Пожалуйте, ваше сиятельство, ожидают, - сказал ласковый жирный швейцар большою дома Корчагиных, отворяя бесшумно двигавшуюся на английских петлях дубовую дверь подъезда. - Кушают, только вас велено просить.
Швейцар подошел к лестнице и позвонил наверх.
- Кто-нибудь есть? - спросил Нехлюдов, раздеваясь.
- Господин Колосов да Михаил Сергеевич; а то все свои, - отвечал швейцар.
С лестницы выглянул красавец лакей во фраке и белых перчатках.
- Пожалуйте, ваше сиятельство, - сказал он. - Приказано просить.
из своего кабинета. Вверху стола сидел старик Корчагин; рядом с ним, с левой стороны, доктор, с другой - гость Иван Иванович Колосов, бывший губернский предводитель, теперь член правления банка, либеральный товарищ Корчагина; потом с левой стороны - miss Редер, гувернантка маленькой сестры Мисси, и сама четырехлетняя девочка; с правой, напротив, - брат Мисси, единственный сын Корчагиных, гимназист VI класса, Петя, для которого вся семья, ожидая его экзаменов, оставалась в городе, еще студент-репетитор; потом слева - Катерина Алексеевна, сорокалетняя девица-славянофилка; напротив - Михаил Сергеевич, или Миша Телегин, двоюродный брат Мисси, и внизу стола сама Мисси и подле нее нетронутый прибор.
- Ну вот и прекрасно. Садитесь, мы еще только за рыбой, - с трудом и осторожно жуя вставными зубами, проговорил старик Корчагин, поднимая на Нехлюдова налитые кровью без видимых век глаза. - Степан, - обратился он с полным ртом к толстому величественному буфетчику, указывая глазами на пустой прибор.
Хотя Нехлюдов хорошо знал и много раз и за обедом видал старого Корчагина, нынче как-то особенно неприятно поразило его это красное лицо с чувственными смакующими губами над заложенной за жилет салфеткой и жирная шея, главное - вся эта упитанная генеральская фигура. Нехлюдов невольно вспомнил то, что знал о жестокости этого человека, который, бог знает для чего, - так как он был богат и знатен и ему не нужно было выслуживаться, - сек и даже вешал людей, когда был начальником края.
- Сию минуту подадут, ваше сиятельство, - сказал Степан, доставая из буфета, уставленного серебряными вазами, большую разливательную ложку и кивая красавцу лакею с бакенбардами, который сейчас же стал оправлять рядом с Мисси нетронутый прибор, покрытый искусно сложенной крахмаленной с торчащим гербом салфеткой.
Нехлюдов обошел весь стол, всем пожимая руки. Все, кроме старого Корчагина и дам, вставали, когда он подходил к ним. И это обхождение стола и пожимание рук всем присутствующим, хотя с большинством из них он никогда не разговаривал, показалось ему нынче особенно неприятным и смешным. Он извинился за то, что опоздал, и хотел сесть на пустое место на конце стола между Мисси и Катериной Алексеевной, но старик Корчагин потребовал, чтобы он, если уже не пьет водки, то все-таки закусил бы у стола, на котором были омары, икра, сыры, селедки. Нехлюдов не ожидал того, что он так голоден, но, начавши есть хлеб с сыром, не мог остановиться и жадно ел.
- Ну, что же, подрывали основы? - сказал Колосов, иронически употребляя выражение ретроградной газеты, восстававшей против суда присяжных. - Оправдали виноватых, обвинили невинных, да?
- Подрывали основы... Подрывали основы... - повторил, смеясь, князь, питавший неограниченное доверие к уму и учености своего либерального товарища и друга.
Нехлюдов, рискуя быть неучтивым, ничего не ответил Колосову и, сев за поданный дымящийся суп, продолжал жевать.
- Дайте же ему поесть, - улыбаясь, сказала Мисси, этим местоимением "ему" напоминая свою с ним близость.
Колосов между тем бойко и громко рассказывал содержание возмутившей его статьи против суда присяжных. Ему поддакивал Михаил Сергеевич, племянник, и рассказал содержание другой статьи той же газеты.
Мисси, как всегда, была очень distinguee {изящна (франц.).} и хорошо, незаметно хорошо, одета.
- Вы, должно быть, страшно устали, голодны, - сказала она Нехлюдову, дождавшись, чтоб он прожевал.
- Нет, не особенно, А вы? ездили смотреть картины? - спросил он.
- Нет, мы отложили. А мы были на lawn tennis'e {теннисе (англ.).} у Саламатовых. И действительно, мистер Крукс удивительно играет.
льстивой ласки, которая незаметно окружала его. Нынче же, удивительное дело, все в этом доме было противно ему - все, начиная от швейцара, широкой лестницы, цветов, лакеев, убранства стола до самой Мисси, которая нынче казалась ему непривлекательной и ненатуральной. Ему неприятен был и этот самоуверенный, пошлый, либеральный тон Колосова, неприятна была бычачья, самоуверенная, чувственная фигура старика Корчагина, неприятны были французские фразы славянофилки Катерины Алексеевны, неприятны были стесненные лица гувернантки и репетитора, особенно неприятно было местоимение "ему", сказанное о нем... Нехлюдов всегда колебался между двумя отношениями к Мисси: то он, как бы прищуриваясь или как бы при лунном свете, видел в ней все прекрасное: она казалась ему и свежа, и красива, и умна, и естественна... А то вдруг он, как бы при ярком солнечном свете, видел, не мог не видеть того, чего недоставало ей. Нынче был для него такой день. Он видел нынче все морщинки на ее лице, знал, видел, как взбиты волосы, видел остроту локтей и, главное, видел широкий ноготь большого пальца, напоминавший такой же ноготь отца.
- Прескучная игра, - сказал Колосов о теннисе, - гораздо веселее была лапта, как мы играли в детстве.
- Нет, вы не испытали. Это страшно увлекательно, - возразила Мисси, особенно ненатурально произнося слово "страшно", как показалось Нехлюдову.
И начался спор, в котором приняли участие и Михаил Сергеевич и Катерина Алексеевна. Только гувернантка, репетитор и дети молчали и, видимо, скучали.
- Вечно спорят! - громко хохоча, проговорил старик Корчагин, вынимая салфетку из-за жилета, и, гремя стулом, который тотчас же подхватил лакей, встал из-за стола. За ним встали и все остальные и подошли к столику, где стояли полоскательницы и налита была теплая душистая вода, и, выполаскивая рты, продолжали никому не интересный разговор.
- Не правда ли? - обратилась Мисси к Нехлюдову, вызывая его на подтверждение своего мнения о том, что ни в чем так не виден характер людей, как в игре. Она видела на его лице то сосредоточенное и, как ей казалось, осудительное выражение, которого она боялась в нем, и хотела узнать, чем оно вызвано.
- Право, не знаю, я никогда не думал об этом, - отвечал Нехлюдов.
- Пойдемте к мама? - спросила Мисси.
- Да, да, - сказал он, доставая папироску, и таким тоном, который явно говорил, что ему не хотелось бы идти.
Она молча, вопросительно посмотрела на него, и ему стало совестно. "В самом деле, приехать к людям для того, чтобы наводить на них скуку", - подумал он о себе и, стараясь быть любезным, сказал, что с удовольствием пойдет, если княгиня примет.
- Да, да, мама будет рада. Курить и там можете. И Иван Иванович там.
и принимала, как она говорила, только "своих друзей", то есть все то, что, по ее мнению, чем-нибудь выделялось из толпы. Нехлюдов был принимаем в числе этих друзей и потому, что он считался умным молодым человеком, и потому, что его мать была близким другом семьи, и потому, что хорошо бы было, если бы Мисси вышла за него.
Комната княгини Софьи Васильевны была за большою и маленькой гостиными. В большой гостиной Мисси, шедшая впереди Нехлюдова, решительно остановилась и, взявшись за спинку золоченого стульчика, посмотрела на него.
Мисси очень хотела выйти замуж, и Нехлюдов был хорошая партия. Кроме того, он нравился ей, и она приучила себя к мысли, что он будет ее (не она будет его, а он ее), и она с бессознательной, но упорной хитростью, такою, какая бывает у душевнобольных, достигала своей цели. Она заговорила с ним теперь, чтобы вызвать его на объяснение.
- Я вижу, что с вами случилось что-то, - сказала она. - Что с вами?
Он вспомнил про свою встречу в суде, нахмурился и покраснел.
- Да, случилось, - сказал он, желая быть правдивым, - и странное, необыкновенное и важное событие.
- Что же? Вы не можете сказать что?
- Не могу теперь. Позвольте не говорить. Случилось то, что я еще не успел вполне обдумать, - сказал он и покраснел еще более.
- И вы не скажете мне? - Мускул на лице ее дрогнул, и она двинула стульчиком, за который держалась.
- Нет, не могу, - отвечал он, чувствуя, что, отвечая ей так, он отвечал себе, признавая, что действительно с ним случилось что-то очень важное.
- Ну, так пойдемте.
Она тряхнула головой, как бы отгоняя ненужные мысли, и пошла вперед более быстрым, чем обыкновенно, шагом.
этого больше всего, и он молча дошел с ней до кабинета княгини.
с кофе, и она курила пахитоску. Княгиня Софья Васильевна была худая, длинная, все еще молодящаяся брюнетка с длинными зубами и большими черными глазами.
Говорили дурное про ее отношения с доктором. Нехлюдов прежде забывал это, но нынче он не только вспомнил, но, когда он увидал у ее кресла доктора с его намасленной, лоснящейся раздвоенной бородой, ему стало ужасно противно.
Рядом с Софьей Васильевной на низком мягком кресле сидел Колосов у столика и помешивал кофе. На столике стояла рюмка ликера.
Мисси вошла вместе с Нехлюдовым к матери, но не осталась в комнате.
- Когда мама устанет и прогонит вас, приходите ко мне, - сказала она, обращаясь к Колосову и Нехлюдову таким тоном, как будто ничего не произошло между ними, и, весело улыбнувшись, неслышно шагая по толстому ковру, вышла из комнаты.
- Ну, здравствуйте, мой друг, садитесь и рассказывайте, - сказала княгиня Софья Васильевна с своей искусной, притворной, совершенно похожей на натуральную, улыбкой, открывавшей прекрасные длинные зубы, чрезвычайно искусно сделанные, совершенно такие же, какими были настоящие. - Мне говорят, что вы приехали из суда в очень мрачном настроении. Я думаю, что это очень тяжело для людей с сердцем, - сказала она по-французски.
- Да, это правда, - сказал Нехлюдов, - часто чувствуешь свою не... чувствуешь, что не имеешь права судить...
- Comme c'est vrai {Как это верно (франц.).}, - как будто пораженная истинностью его замечания, воскликнула она, как всегда искусно льстя своему собеседнику.
- Ну, а что же ваша картина, она очень интересует меня, - прибавила она. - Если бы не моя немощь, уж я давно бы была у вас.
- Я совсем оставил ее, - сухо отвечал Нехлюдов, которому нынче неправдивость ее лести была так же очевидна, как и скрываемая ею старость. Он никак не мог настроить себя, чтобы быть любезным.
- Напрасно! Вы знаете, мне сказал сам Репин, что у него положительный талант, - сказала она, обращаясь к Колосову.
"Как ей не совестно так врать", - хмурясь, думал Нехлюдов.
Убедившись, что Нехлюдов не в духе и нельзя его вовлечь в приятный и умный разговор, Софья Васильевна обратилась к Колосову с вопросом об его мнении о новой драме таким тоном, как будто это мнение Колосова должно было решить всякие сомнения и каждое слово этого мнения должно быть увековечено. Колосов осуждал драму и высказывал по этому случаю свои суждения об искусстве. Княгиня Софья Васильевна поражалась верностью его суждений, пыталась защищать автора драмы, но тотчас же или сдавалась, или находила среднее. Нехлюдов смотрел и слушал и видел и слышал совсем не то, что было перед ним.
физиологической потребности после еды пошевелить мускулами языка и горла; во-вторых, то, что Колосов, выпив водки, вина, ликера, был немного пьян, не так пьян, как бывают пьяны редко пьющие мужики, но так, как бывают пьяны люди, сделавшие себе из вина привычку. Он не шатался, не говорил глупостей, но был в ненормальном, возбужденно-довольном собою состоянии; в-третьих, Нехлюдов видел то, что княгиня Софья Васильевна среди разговора с беспокойством смотрела на окно, через которое до нее начинал доходить косой луч солнца, который мог слишком ярко осветить ее старость.
- Как это верно, - сказала она про какое-то замечание Колосова и пожала в стене у кушетки пуговку звонка.
В это время доктор встал и, как домашний человек, ничего не говоря, вышел из комнаты. Софья Васильевна проводила его глазами, продолжая разговор.
- Пожалуйста, Филипп, опустите эту гардину, - сказала она, указывая глазами на гардину окна, когда на звонок ее вошел красавец лакей.
- Нет, как ни говорите, в нем есть мистическое, а без мистического нет поэзии, - говорила она, одним черным глазом сердито следя за движениями лакея, который опускал гардину.
- Мистицизм без поэзии - суеверие, а поэзия без мистицизма - проза, - сказала она, печально улыбаясь и не спуская взгляда с лакея, который расправлял гардину.
же для успокоения поднося ко рту рукой, покрытой перстнями, пахучую дымящуюся пахитоску.
Широкогрудый, мускулистый красавец Филипп слегка поклонился, как бы извиняясь, и, слегка ступая по ковру своими сильными, с выдающимися икрами ногами, покорно и молча перешел к другому окну и, старательно взглядывая на княгиню, стал так расправлять гардину, чтобы ни один луч не смел падать на нее. Но и тут он сделал не то, и опять измученная Софья Васильевна должна была прервать свою речь о мистицизме и поправить непонятливого и безжалостно тревожащего ее Филиппа. На мгновение в глазах Филиппа вспыхнул огонек.
"А черт тебя разберет, что тебе нужно, - вероятно, внутренне проговорил он", - подумал Нехлюдов, наблюдая всю эту игру. Но красавец и силач Филипп тотчас же скрыл свое движение нетерпения и стал покойно делать то, что приказывала ему изможденная, бессильная, вся фальшивая княгиня Софья Васильевна.
- Разумеется, есть большая доля правды в учении Дарвина, - говорил Колосов, развалясь на низком кресле, сонными глазами глядя на княгиню Софью Васильевну, - но он переходит границы. Да.
- А вы верите в наследственность? - спросила княгиня Софья Васильевна Нехлюдова, тяготясь его молчанием.
- В наследственность? - переспросил Нехлюдов. - Нет, не верю, - сказал он, весь поглощенный в эту минуту теми странными образами, которые почему-то возникли в его воображении. Рядом с силачом, красавцем Филиппом, которого он вообразил себе натурщиком, он представил себе Колосова нагим, с его животом в виде арбуза, плешивой головой и безмускульными, как плети, руками. Так же смутно представлялись ему и закрытые теперь шелком и бархатом плечи Софьи Васильевны, какими они должны быть в действительности, но представление это было слишком страшно, и он постарался отогнать его.
Софья Васильевна смерила его глазами.
- Однако Мисси вас ждет, - сказала она. - Подите к ней, она хотела вам сыграть новую вещь-Шумана... Очень интересно.
"Ничего она не хотела играть. Все это она для чего-то врет", - подумал Нехлюдов, вставая и пожимая прозрачную, костлявую, покрытую перстнями руку Софьи Васильевны.
В гостиной его встретила Катерина Алексеевна и тотчас же заговорила.
- Однако я вижу, что на вас обязанности присяжного действуют угнетающе, - сказала она, как всегда, по-французски.
- Да, простите меня, я нынче не в духе и не имею права на других наводить тоску, - сказал Нехлюдов.
- Отчего вы не в духе?
- Позвольте мне не говорить отчего, - сказал он, отыскивая свою шляпу.
к вышедшей к ним Мисси.
- Оттого, что то была игра, - ответил Нехлюдов серьезно. - В игре можно. А в действительности мы так дурны, но есть я так дурен, что мне по крайней мере говорить правды нельзя.
- Не поправляйтесь, а лучше скажите, чем же мы так дурны, - сказала Катерина Алексеевна, играя словами и как бы не замечая серьезности Нехлюдова.
- Нет ничего хуже, как признавать себя не в духе, - сказала Мисси. - Я никогда не признаюсь в этом себе и от этого всегда бываю в духе. Что ж, пойдемте ко мне. Мы постараемся разогнать вашу mauvaise humeur {дурное настроение (франц.).}.
Нехлюдов испытал чувство, подобное тому, которое должна испытывать лошадь, когда ее оглаживают, чтобы надеть узду и вести запрягать. А ему нынче больше, чем когда-нибудь, было неприятно возить. Он извинился, что ему надо домой, и стал прощаться. Мисси дольше обыкновенного удержала его руку.
- Помните, что то, что важно для вас, важно и для ваших друзей, - сказала она. - Завтра приедете?
- Едва ли, - сказал Нехлюдов, и, чувствуя стыд, он сам не знал, за себя или за нее, он покраснел и поспешно вышел.
- Что такое? Comme cela m'intrigue {Как это меня занимает (франц.).}, - говорила Катерина Алексеевна, когда Нехлюдов ушел. - Я непременно узнаю. Какая-нибудь affaire d'amour-propre: il est tres susceptible, notre cher Митя {Какое-нибудь дело, в котором замешано самолюбие: он очень обидчив, наш дорогой Митя (франц.).}.
"Plutot une affaire d'amour sale" {Скорее дело, в котором замешана грязная любовь (франц.).}, - хотела сказать и не сказала Мисси, глядя перед собой с совершенно другим, потухшим лицом, чем то, с каким она смотрела на него, но она не сказала даже Катерине Алексеевне этого каламбура дурного тона, а сказала только:
- У всех нас бывают и дурные и хорошие дни.
"Неужели и этот обманет, - подумала она. - После всего, что было, это было бы очень дурно с его стороны".
Если бы Мисси должна была объяснить, что она разумеет под словами: "после всего, что было", она не могла бы ничего сказать определенного, а между тем она несомненно знала, что он не только вызвал в ней надежду, но почти обещал ей. Все это были не определенные слова, но взгляды, улыбки, намеки, умолчания. Но она все-таки считала его своим, и лишиться его было для нее очень тяжело.