- Можно поглядеть? - спросил Нехлюдов.
бородкой, быстро ходил взад и вперед; услыхав шорох у двери, он взглянул, нахмурился и продолжал ходить.
очень маленького роста свернувшегося человечка, с головою укрытого халатом. В четвертой камере сидел широколицый бледный человек, низко опустив голову и облокотившись локтями на колени. Услыхав шаги, человек этот поднял голову и поглядел. Во всем лице, в особенности в больших глазах, было выражение безнадежной тоски. Его, очевидно, не интересовало узнать, кто глядит к нему в камеру. Кто бы ни глядел, он, очевидно, не ждал ни от кого ничего доброго. Нехлюдову стало страшно; он перестал заглядывать и подошел к двадцать первой камере Меньшова. Надзиратель отпер замок и отворил дверь. Молодой с длинной шеей мускулистый человек, с добрыми круглыми глазами и маленькой бородкой, стоял подле койки и с испуганным лицом, поспешно надевая халат, смотрел на входивших. Особенно поразили Нехлюдова добрые круглые глаза, вопросительно и испуганно перебегающие с него на надзирателя, на помощника и обратно.
- Вот господин хочет про твое дело расспросить.
- Покорно благодарим.
- Да, мне рассказывали про ваше дело, - сказал Нехлюдов, проходя в глубь камеры и становясь у решетчатого и грязного окна, - и хотелось бы от вас самих услышать.
приказания, он совсем осмелел. Рассказ этот по языку и манерам был рассказ самого простого, хорошего мужицкого парня, и Нехлюдову было особенно странно слышать этот рассказ из уст арестанта в позорной одежде и в тюрьме. Нехлюдов слушал и вместе с тем оглядывал и низкую койку с соломенным тюфяком, и окно с толстой железной решеткой, и грязные отсыревшие и замазанные стены, и жалкое лицо и фигуру несчастного, изуродованного мужика в котах и халате, и ему все становилось грустнее и грустнее; не хотелось верить, чтобы было правда то, что рассказывал этот добродушный человек, - так было ужасно думать, что могли люди ни за что, только за то, что его же обидели, схватить человека и, одев его в арестантскую одежду, посадить в это ужасное место. А между тем еще ужаснее было думать, чтобы этот правдивый рассказ, с этим добродушным лицом, был бы обман и выдумка. Рассказ состоял в том, что целовальник вскоре после женитьбы отбил у него жену. Он искал закона везде. Везде целовальник закупал начальство, и его оправдывали. Раз он силой увел жену, она убежала на другой день. Тогда он пришел требовать свою жену. Целовальник сказал, что жены его нет (а он видел ее, входя), и велел ему уходить. Он не пошел. Целовальник с работником избили его в кровь, а на другой день загорелся у целовальника двор. Его обвинили с матерью, а он не зажигал, а был у кума.
- И действительно ты не поджигал?
сердце. А поджигать не поджигал. И не был там, как пожар начался. А это он нарочно подогнал к тому дню, что с матушкой были. Сам зажег для страховки, а на нас сказал.
- Да неужели?
- Верно, перед богом говорю, барин. Будьте отцом родным! - Он хотел кланяться в землю, и Нехлюдов насилу удержал его. - Вызвольте, ни за что пропадаю, - продолжал он.
И вдруг щеки его задергались, и он заплакал и, засучив рукав халата, стал утирать глаза рукавом грязной рубахи.
- Кончили? - спросил смотритель.
смотрел в дырку в двери.
странные чувства - и сострадания к тем людям, которые сидели, и ужаса и недоумения перед теми, кто посадили и держат их тут, и почему-то стыда за себя, за то, что он спокойно рассматривает это.
В одном коридоре пробежал кто-то, хлопая котами, в дверь камеры и оттуда вышли люди и стали на дороге Нехлюдову, кланяясь ему.
- Прикажите, ваше благородие, не знаю, как назвать, решить нас как-нибудь.
- Я не начальник, я ничего не знаю.
- Все равно, скажите кому, начальству, что ли, - сказал негодующий голос. - Ни в чем не виноваты, страдаем второй месяц.
- Как? Почему? - спросил Нехлюдов.
- Да вот заперли в тюрьму. Сидим второй месяц, сами не знаем за что.
не посылать к ним. Вот мы всех из других губерний разослали, а этих держим.
- Как, только поэтому? - спросил Нехлюдов, остановясь в дверях.
Толпа, человек сорок, все в арестантских халатах, окружила Нехлюдова и помощника. Сразу заговорило несколько голосов. Помощник остановил:
- Говорите один кто-нибудь.
просрочены недели на две. Всякий год бывали так просрочены паспорта, и ничего не взыскивали, а нынче взяли да вот второй месяц здесь держат, как преступников.
- Мы все по каменной работе, все одной артели. Говорят, в губернии острог сгорел. Так мы в этом не причинны. Сделайте божескую милость.
Нехлюдов слушал и почти не понимал того, что говорил старый благообразный человек, потому что все внимание его было поглощено большой темно-серой многоногой вошью, которая ползла между волос по щеке благообразного каменщика.
- Как же так? Неужели только за это? - говорил Нехлюдов, обращаясь к смотрителю.
- Да, начальство оплошность сделало, их бы надо послать и водворить на место жительства, - говорил помощник.
Только что смотритель кончил, как из толпы выдвинулся маленький человечек, тоже в арестантском халате, начал, странно кривя ртом, говорить о том, что их здесь мучают ни за что.
- Хуже собак... - начал он.
- Ну, ну, лишнего тоже не разговаривай, помалкивай, а то знаешь...
- Что мне знать, - отчаянно заговорил маленький человечек. - Разве мы в чем виноваты?
- Молчать! - крикнул начальник, и маленький человечек замолчал.
"Что же это такое?" - говорил себе Нехлюдов, выходя из камер, как сквозь строй прогоняемый сотней глаз выглядывавших из дверей и встречавшихся арестантов.
- Неужели действительно держат так прямо невинных людей? - проговорил Нехлюдов, когда они вышли из коридора.
- Что ж прикажете делать? Но только что и много они врут. Послушать их - все невинны, - говорил помощник смотрителя.
- Да ведь эти-то не виноваты же ни в чем.
- Эти-то, положим. Но только народ очень испорченный. Без строгости невозможно. Есть такие типы бедовые, тоже палец в рот не клади. Вот вчера двоих вынуждены были наказать.
- Как наказать? - спросил Нехлюдов.
- Розгами наказывали по предписанию...
- Да ведь телесное наказание отменено.
- Не для лишенных прав. Эти подлежат.
тоски, недоумения и нравственной, переходящей почти в физическую, тошноты, которое и прежде, но никогда с такой силой не охватывало его.
что обещал вызвать ее, только тогда, когда Нехлюдов вошел в контору.
- Сейчас я пошлю за ней, а вы посидите, - сказал он.
- всегдашняя принадлежность всех мест мучительства, как бы в насмешку над его учением, - большой образ Христа. В этой первой комнате стояло несколько надзирателей. В другой же комнате сидели по стенам и отдельными группами или парочками человек двадцать мужчин и женщин и негромко разговаривали. У окна стоял письменный стол.
Смотритель сел у письменного стола и предложил Нехлюдову стул, стоявший тут же. Нехлюдов сел и стал рассматривать людей, бывших в комнате.
старый человек в синих очках и неподвижно слушал, держа за руку молодую женщину в арестантской одежде, что-то рассказывавшую ему. Мальчик-реалист с остановившимся испуганным выражением лица, не спуская глаз, смотрел на старика. Недалеко от них, в углу, сидела парочка влюбленных: она была с короткими волосами и с энергическим лицом, белокурая, миловидная, совсем молоденькая девушка в модном платье; он - с тонкими очертаниями лица и волнистыми волосами красивый юноша в гуттаперчевой куртке. Они сидели в уголку и шептались, очевидно млея от любви. Ближе же всех к столу сидела седая в черном платье женщина, очевидно мать. Она глядела во все глаза на чахоточного вида молодого человека в такой же куртке и хотела что-то сказать, но не могла выговорить от слез: и начинала и останавливалась. Молодой человек держал в руках бумажку и, очевидно не зная, что ему делать, с сердитым лицом перегибал и мял ее. Подле них сидела полная, румяная, красивая девушка с очень выпуклыми глазами, в сером платье и пелеринке. Она сидела рядом с плачущей матерью и нежно гладила ее по плечу. Все было красиво в этой девушке: и большие белые руки, и волнистые остриженные волосы, и крепкие нос и губы; но главную прелесть ее лица составляли карие, бараньи, добрые, правдивые глаза. Красивые глаза ее оторвались от лица матери в ту минуту, как вошел Нехлюдов, и встретились с его взглядом. Но тотчас же она отвернулась и что-то стала говорить матери. Недалеко от влюбленной парочки сидел черный лохматый человек с мрачным лицом и сердито говорил что-то безбородому посетителю, похожему на скопца. Нехлюдов сел рядом с смотрителем и с напряженным любопытством глядел вокруг себя. Его развлек подошедший к нему гладко стриженный ребенок-мальчик и тоненьким голоском обратился к нему с вопросом.
- А вы кого ждете?
Нехлюдов удивился вопросу, но, взглянув на мальчика и увидав серьезное, осмысленное лицо с внимательными, живыми глазами, серьезно ответил ему, что ждет знакомую женщину.
- Что же, она вам сестра? - спросил мальчик.
- Нет, не сестра, - ответил удивленно Нехлюдов. - А ты с кем здесь? - спросил он мальчика.
- Я с мамой. Она политическая, - гордо сказал мальчик.
- Марья Павловна, возьмите Колю, - сказал смотритель, нашедший, вероятно, противозаконным разговор Нехлюдова с мальчиком.
мальчику.
- Что он у вас спрашивает, кто вы? - спросила она у Нехлюдова, слегка улыбаясь и доверчиво глядя ему в глаза так просто, как будто не могло быть сомнения о том, что она со всеми была, есть и должна быть в простых, ласковых, братских отношениях. - Ему все нужно знать, - сказала она и совсем улыбнулась в лицо мальчику такой доброй, милой улыбкой, что и мальчик и Нехлюдов - оба невольно улыбнулись на ее улыбку.
- Да, спрашивал меня, к кому я.
- Марья Павловна, нельзя разговаривать с посторонними. Ведь вы знаете, - сказал смотритель.
- Хорошо, хорошо, - сказала она и, взяв своей большой белой рукой за ручку не спускавшего с нее глаз Колю, вернулась к матери чахоточного,
- Чей же это мальчик? - спросил Нехлюдов уже у смотрителя.
- Политической одной, он в тюрьме и родился, - сказал смотритель с некоторым удовольствием, как бы показывая редкость своего заведения.
- Неужели?
- Да, вот теперь едет в Сибирь с матерью.
- А эта девушка?
- Не могу вам отвечать, - сказал смотритель, пожимая плечами. - А вот и Богодуховская,
Из задней двери вертлявой походкой вышла маленькая стриженая, худая, желтая Вера Ефремовна, с своими огромными добрыми глазами,
- Ну, спасибо, что пришли, - сказала она, пожимая руку Нехлюдова. - Вспомнили меня? Сядемте.
- Не думал вас найти так.
- О, мне прекрасно! Так хорошо, так хорошо, что лучшего и не желаю, - говорила Вера Ефремовна, как всегда, испуганно глядя своими огромными добрыми круглыми глазами на Нехлюдова и вертя желтой тонкой-тонкой жилистой шеей, выступающей из-за жалких, смятых и грязных воротничков кофточки.
Нехлюдов стал спрашивать ее о том, как она попала в это положение. Отвечая ему, она с большим оживлением стала рассказывать о своем деле. Речь ее была пересыпана иностранными словами о пропагандировании, о дезорганизации, о группах, и секциях, и подсекциях, о которых она была, очевидно, вполне уверена, что все знали, а о которых Нехлюдов никогда не слыхивал.
Она рассказывала ему, очевидно вполне уверенная, что ему очень интересно и приятно знать все тайны народовольства. Нехлюдов же смотрел на ее жалкую шею, на редкие спутанные волосы и удивлялся, зачем она все это делала и рассказывала. Она жалка ему была, но совсем не так, как был жалок Меньшов-мужик, без всякой вины с его стороны сидевший в вонючем остроге. Она более всего была жалка той очевидной путаницей, которая была у нее в голове. Она, очевидно, считала себя героиней, готовой пожертвовать жизнью для успеха своего дела, а между тем едва ли она могла бы объяснить, в чем состояло это дело и в чем успех его.
Дело, о котором хотела говорить Вера Ефремовна с Нехлюдовым, состояло в том, что одна товарка ее, некто Шустова, даже и не принадлежавшая к их подгруппе, как она выражалась, была схвачена пять месяцев тому назад вместе с нею и посажена в Петропавловскую крепость только потому, что у ней нашли книги и бумаги, переданные ей на сохранение. Вера Ефремовна считала себя отчасти виновной в заключении Шустовой и умоляла Нехлюдова, имеющего связи, сделать все возможное для того, чтобы освободить ее. Другое дело, о котором просила Богодуховская, состояло в том, чтобы выхлопотать содержащемуся в Петропавловской крепости Гуркевичу разрешение на свидание с родителями и на получение научных книг, которые ему нужны были для его ученых занятий.
Нехлюдов обещал попытаться сделать все возможное, когда будет в Петербурге.
Свою историю Вера Ефремовна рассказала так, что она, кончив акушерские курсы, сошлась с партией народовольцев и работала с ними. Сначала шло все хорошо, писали прокламации, пропагандировали на фабриках, но потом схватили одну выдающуюся личности, захватили бумаги и начали всех брать.
- Взяли и меня и вот теперь высылают... - закончила она свою историю. - Но это ничего. Я чувствую себя превосходно, самочувствие олимпийское, - сказала она и улыбнулась жалостною улыбкою.
Нехлюдов спросил про девушку с бараньими глазами. Вера Ефремовна рассказала, что это дочь генерала, давно уже принадлежит к революционной партии и попалась за то, что взяла на себя выстрел в жандарма. Она жила в конспиративной квартире, в которой был типографский станок. Когда ночью пришли с обыском, то обитатели квартиры решили защищаться, потушили огонь и стали уничтожать улики. Полицейские ворвались, и тогда один из заговорщиков выстрелил и ранил смертельно жандарма. Когда стали допрашивать, кто стрелял, она сказала, что стреляла она, несмотря на то, что никогда не держала в руке револьвера и паука не убьет. И так и осталось. И теперь идет в каторгу.
- Альтруистическая, хорошая личность... - одобрительно сказала Вера Ефремовна.
Третье дело, о котором хотела говорить Вера Ефремовна, касалось Масловой. Она знала, как все зналось в остроге, историю Масловой и отношения к ней Нехлюдова и советовала хлопотать о переводе ее к политическим или по крайней мере в сиделки в больницу, где теперь особенно много больных и нужны работницы. Нехлюдов поблагодарил ее за совет и сказал, что постарается воспользоваться им.
Разговор их был прерван смотрителем, который поднялся и объявил, что время свидания кончилось и надо расходиться. Нехлюдов встал, простился с Верой Ефремовной и отошел к двери, у которой остановился, наблюдая то, что происходило перед ним.
- Господа, пора, пора, - говорил смотритель, то вставая, то опять садясь.
Требование смотрителя вызвало в находящихся в комнате и заключенных и посетителях только особенное оживление, но никто и не думал расходиться. Некоторые встали и говорили стоя. Некоторые продолжали сидеть и разговаривать. Некоторые стали прощаться и плакать. Особенно трогательна была мать с сыном чахоточным. Молодой человек все вертел бумажку, и лицо его становилось все более и более злым, - так велики были усилия, которые он делал, чтобы не заразиться чувством матери. Мать же, услыхав, что надо прощаться, легла ему на плечо и рыдала, сопя носом. Девушка с бараньими глазами - Нехлюдов невольно следил за ней - стояла перед рыдающей матерью и что-то успокоительно говорила ей. Старик в синих очках, стоя, держал за руку свою дочь и кивал головой на то, что она говорила. Молодые влюбленные встали и держались за руки, молча глядя друг другу в глаза.
- Вот этим одним весело, - сказал, указывая на влюбленную парочку, молодой человек в короткой жакетке, стоя подле Нехлюдова, так же как и он, глядя на прощающихся.
Чувствуя на себе взгляды Нехлюдова и молодого человека, влюбленные - молодой человек в гуттаперчевой куртке и белокурая миловидная девушка - вытянули сцепленные руки, опрокинулись назад и, смеясь, начали кружиться.
- Нынче вечером женятся здесь, в остроге, и она с ним идет в Сибирь, - сказал молодой человек.
- Он что же?
- Каторжный. Хоть они повеселятся, а то уж слишком больно слушать, - прибавил молодой человек в жакетке, прислушиваясь к рыданьям матери чахоточного.
- Что ж это? Уж давно пора. Ведь этак невозможно. Я последний раз говорю, - повторял он уныло, то закуривая, то туша свою мариландскую папироску.
Очевидно было, что как ни искусны и ни стары и привычны были доводы, позволяющие людям делать зло другим, не чувствуя себя за него ответственными, смотритель не мог не сознавать, что он один из виновников того горя, которое проявлялось в этой комнате; и ему, очевидно, было ужасно тяжело.
Наконец заключенные и посетители стали расходиться: одни во внутреннюю, другие в наружную дверь. Прошли мужчины - в гуттаперчевых куртках, и чахоточный и черный лохматый; ушла и Марья Павловна с мальчиком, родившимся в остроге.
Стали выходить и посетители. Пошел тяжелой походкой старик в синих очках, за ним пошел и Нехлюдов.
- Да-с, удивительные порядки, - как бы продолжал прерванный разговор словоохотливый молодой человек, спускаясь с Нехлюдовым вместе с лестницы. - Спасибо еще, капитан - добрый человек, не держится правил. Все поговорят - отведут душу.
- Разве в других тюрьмах нет таких свиданий?
- И-и! Ничего подобного. А не угодно ли поодиночке, да еще через решетку.
Когда Нехлюдов, разговаривая с Медынцевым - так отрекомендовал себя словоохотливый молодой человек, - сошел в сени, к ним подошел с усталым видом смотритель.
- Так если хотите видеть Маслову, то пожалуйте завтра, - сказал он, очевидно желая быть любезным с Нехлюдовым.
- Очень хорошо, - сказал Нехлюдов и поспешил выйти.
Ужасны были, очевидно, невинные страдания Меньшова - и не столько его физические страдания, сколько то недоумение, то недоверие к добру и к богу, которые он должен был испытывать, видя жестокость людей, беспричинно мучающих его; ужасно было опозорение и мучения, наложенные на эти сотни ни в чем не повинных людей только потому, что в бумаге не так написано; ужасны эти одурелые надзиратели, занятые мучительством своих братьев и уверенные, что они делают и хорошее и важное дело. Но ужаснее всего показался ему этот стареющийся и слабый здоровьем и добрый смотритель, который должен разлучать мать с сыном, отца с дочерью - точно таких же людей, как он сам и его дети.
На другой день Нехлюдов поехал к адвокату и сообщил ему дело Меньшовых, прося взять на себя защиту. Адвокат выслушал и сказал, что посмотрит дело, и если все так, как говорит Нехлюдов, что весьма вероятно, то он без всякого вознаграждения возьмется за защиту. Нехлюдов, между прочим, рассказал адвокату о содержимых ста тридцати человеках по недоразумению и спросил, от кого это зависит, кто виноват. Адвокат помолчал, очевидно желая ответить точно.
- Кто виноват? Никто, - сказал он решительно. - Скажите прокурору - он скажет, что виноват губернатор, скажите губернатору - он скажет, что виноват прокурор. Никто не виноват.
- Я сейчас еду к Масленникову и скажу ему.
- Ну-с, это бесполезно, - улыбаясь, возразил адвокат. - Это такая - он не родственник и не друг? - это такая, с позволения сказать, дубина и вместе с тем хитрая скотина.
Нехлюдов, вспомнив, что говорил Масленников про адвоката, ничего не ответил и, простившись, поехал к Масленникову.
Масленникова Нехлюдову нужно было просить о двух вещах: о переводе Масловой в больницу и о ста тридцати бесписьменных, безвинно содержимых в остроге. Как ни тяжело ему было просить человека, которого он не уважал, это было единственное средство достигнуть цели, и надо было пройти через это.
Подъезжая к дому Масленникова, Нехлюдов увидал у крыльца несколько экипажей: пролетки, коляски и кареты, и вспомнил, что как раз нынче был тот приемный день жены Масленникова, в который он просил его приехать. В то время как Нехлюдов подъезжал к дому, одна карета стояла у подъезда, и лакей в шляпе с кокардой и пелерине подсаживал с порога крыльца даму, подхватившую свой шлейф и открывшую черные тонкие щиколотки в туфлях. Среди стоящих уже экипажей он узнал закрытое ландо Корчагиных. Седой румяный кучер почтительно и приветливо снял шляпу, как особенно знакомому барину. Не успел Нехлюдов спросить швейцара о том, где Михаил Иванович (Масленников), как он сам показался на ковровой лестнице, провожая очень важного гостя, такого, какого он провожал уже не до площадки, а до самого низа. Очень важный военный гость этот, сходя, говорил по-французски об аллегри в пользу приютов, устраиваемых в городе, высказывая мнение, что это хорошее занятие для дам: "И им весело, и деньги собираются".
- Qu'elles s'amusent et que le bon Dieu les benisse... {Пусть веселятся и да благословит их бог... (франц.)} A, Нехлюдов, здравствуйте! Что давно вас не видно? - приветствовал он Нехлюдова. - Allez presenter vos de voirs a madame {Подите засвидетельствуйте почтение хозяйке (франц. ).}. И Корчагины тут. Et Nadine Bukshevden. Toutes les jolies femmes de la ville {И Надин Буксгевден Все городские красавицы (франц.).}, - сказал он, подставляя и несколько приподнимая свои военные плечи под подаваемую ему его же великолепным с золотыми галунами лакеем шинель. - Au revoir, mon cher! {До свиданья, дорогой мой! (франц.)} - Он пожал еще руку Масленникову.
- Ну, пойдем наверх, как я рад! - возбужденно заговорил Масленников, подхватывая под руку Нехлюдова и, несмотря на свою корпуленцию, быстро увлекая его наверх.
Масленников был в особенно радостном возбуждении, причиной которого было оказанное ему внимание важным лицом. Казалось, служа в гвардейском, близком к царской фамилии полку, Масленникову пора бы привыкнуть к общению с царской фамилией, но, видно, подлость только усиливается повторением, и всякое такое внимание приводило Масленникова в такой же восторг, в который приходит ласковая собачка после того, как хозяин погладит, потреплет, почешет ее за ушами. Она крутит хвостом, сжимается, извивается, прижимает уши и безумно носится кругами. То же самое был готов делать Масленников. Он не замечал серьезного выражения лица Нехлюдова, не слушал его и неудержимо влек его в гостиную, так что нельзя было отказаться, и Нехлюдов шел с ним.
- Дело после; что прикажешь - все сделаю, - говорил Масленников, проходя с Нехлюдовым через залу. - Доложите генеральше, что князь Нехлюдов, - на ходу сказал он лакею. Лакей иноходью, обгоняя их, двинулся вперед. - Vous n'avez qu'a ordonner {Тебе стоит только приказать (франц.).}. Но жену повидай непременно. Мне и то досталось за то, что я тот раз не привел тебя.
Лакей уже успел доложить, когда они вошли, и Анна Игнатьевна, вице-губернаторша, генеральша, как она называла себя, уже с сияющей улыбкой наклонилась к Нехлюдову из-за шляпок и голов, окружавших ее у ди вана. На другом конце гостиной у стола с чаем сидели барыни и стояли мужчины - военные и штатские, и слышался неумолкаемый треск мужских и женских голосов.
- Enfin! {Наконец! (франц.)} Что же это вы нас знать не хотите? Чем мы вас обидели?
Такими словами, предполагавшими интимность между нею и Нехлюдовым, которой никогда не было, встретила Анна Игнатьевна входящего.
- Вы знакомы? Знакомы? Мадам Белявская, Михаил Иванович Чернов. Садитесь поближе.
- Мисси, venez dons a notre table. Ou vous apportera votre the... {идите к нашему столу. Вам сюда подадут чай... (франц.)} И вы... - обратилась она к офицеру, говорившему с Мисси, очевидно забыв его имя, - пожалуйте сюда. Чаю, князь, прикажете?
- Ни за что, ни за что не соглашусь: она просто не любила, - говорил женский голос.
- А любила пирожки.
- Вечно глупые шутки, - со смехом вступилась другая дама в высокой шляпе, блестевшая шелком, золотом и камнями.
- C'est excellent {Великолепно (франц.).} - эти вафельки, и легко. Подайте еще сюда.
- Что же, скоро едете?
- Да уж нынче последний день. От этого мы и приехали.
- Такая прелестная весна, так хорошо теперь в деревне!
Мисси в шляпе и каком-то темно-полосатом платье, схватывавшем без складочки ее тонкую талию, точно как будто она родилась в этом платье, была очень красива. Она покраснела, увидав Нехлюдова.
- А я думала, что вы уехали, - сказала она ему.
- Почти уехал, - сказал Нехлюдов. - Дела задерживают. Я и сюда приехал по делу.
- Заезжайте к мама. Она очень хочет вас видеть, - сказала она и, чувствуя, что она лжет и он понимает это, покраснела еще больше.
- Едва ли успею, - мрачно отвечал Нехлюдов, стараясь сделать вид, что не заметил, как она покраснела.
Мисси сердито нахмурилась, пожала плечами и обратилась к элегантному офицеру, который подхватил у нее из рук порожнюю чашку и, цепляя саблей за кресла, мужественно перенес ее на другой стол.
- Вы должны тоже пожертвовать для приюта.
- Да я и не отказываюсь, но хочу приберечь всю свою щедрость до аллегри. Там я выкажу себя уже во всей силе.
- Ну, смотрите! - послышался явно притворно смеющийся голос.
Приемный день был блестящий, и Анна Игнатьевна была в восхищении.
- Мне Мика говорил, что вы заняты в тюрьмах. Я очень понимаю это, - говорила она Нехлюдову. - Мика (это был ее толстый муж, Масленников) может иметь другие недостатки, но вы знаете, как он добр. Все эти несчастные заключенные - его дети. Он иначе не смотрит на них. Il est d'une bonte... {Он так добр... (франц.)}
Она остановилась, не найдя слов, которые могли бы выразить bonte того ее мужа, по распоряжению которого секли людей, и тотчас же, улыбаясь, обратилась к входившей старой сморщенной старухе в лиловых бантах.
Поговорив, сколько нужно было, и так бессодержательно, как тоже нужно было, для того чтобы не нарушить приличия, Нехлюдов встал и подошел к Масленникову.
- Так, пожалуйста, можешь ты меня выслушать?
- Ах, да! Ну, что же? Пойдем сюда.
Они вошли в маленький японский кабинетик и сели у окна.
- Ну-с, je suis a vous {я к твоим услугам (франц.).}. Хочешь курить? Только постой, как бы нам тут не напортить, - сказал он и принес пепельницу. - Ну-с?
- У меня к тебе два дела.
- Вот как.
jamais je ne croirais" {Никогда, никогда не поверю (франц.).}, a другой, с другого конца, мужской, что-то рассказывал, все повторяя: "La comtesse Voronzoff и Victor Apraksine" {Графиня Воронцова и Виктор Апраксин (франц.).}. С третьей стороны слышался только гул голосов и смех. Масленников прислушивался к тому, что происходило в гостиной, слушал и Нехлюдова.
- Я опять о той же женщине, - сказал Нехлюдов.
- Да, невинно осужденная. Знаю, знаю.
- Я просил бы перевести ее в служанки в больницу. Мне говорили, что это можно сделать.
Масленников сжал губы и задумался.
- Едва ли можно, - сказал он. - Впрочем, я посоветуюсь и завтра телеграфирую тебе.
- Мне говорили, что там много больных и нужны помощницы.
- Ну да, ну да. Так, во всяком случае, дам тебе знать.
- Пожалуйста, - сказал Нехлюдов.
Из гостиной раздался общий и даже натуральный смех.
- Это все Виктор, - сказал Масленников, улыбаясь, - он удивительно остер, когда в ударе.
- А еще, - сказал Нехлюдов, - сейчас в остроге сидят сто тридцать человек только за то, что у них просрочены паспорта. Их держат месяц здесь.
И он рассказал причины, по которым их держат.
- Как же ты узнал про это? - спросил Масленников, и на лице его вдруг выразилось беспокойство и недовольство.
- Я ходил к подсудимому, и меня в коридоре обступили эти люди и просили...
- К какому подсудимому ты ходил?
- Крестьянин, который невинно обвиняется и к которому я пригласил защитника. Но не в этом дело.
Неужели эти люди, ни в чем не виноватые, содержатся в тюрьме только за то, что у Них просрочены паспорты и...
Они ничего не делают: играют в винт.
- Так ты ничего не можешь сделать? - мрачно сказал Нехлюдов, вспоминая слова адвоката о том, что губернатор будет сваливать на прокурора.
- Нет, я сделаю. Я справлюсь сейчас.
- Для нее же хуже. C'est un souffre-douleur {Это страдалица (франц.).}, - слышался из гостиной голос женщины, очевидно совершенно равнодушной к тому, что она говорила.
- Тем лучше, я и эту возьму, - слышался с другой стороны игривый голос мужчины и игривый смех женщины, что-то не дававшей ему.
- Нет, нет, ни за что, - говорил женский голос.
- Так вот, я сделаю все, - повторил Масленников, туша папироску своей белой рукой с бирюзовым перстнем, - а теперь пойдем к дамам.
- Да, еще вот что, - сказал Нехлюдов, не входя в гостиную и останавливаясь у двери. - Мне говорили, что вчера в тюрьме наказывали телесно людей. Правда ли это?
Масленников покраснел.
как и после внимания важного лица, но только теперь уже не радостное, а тревожное.
Нехлюдов вырвал свою руку из его и, никому не кланяясь и ничего не говоря, с мрачным видом прошел через гостиную, залу и мимо выскочивших лакеев в переднюю и на улицу.
- Что с ним? Что ты ему сделал? - спросила Annette у мужа.
- Это a la francaise {по-французски (франц.),}, - сказал кто-то.
- Какой это a la francaise, это a la zoulou {по-зулусски (франц.).}.
- Ну, да он всегда был такой.
Кто-то поднялся, кто-то приехал, и щебетанья пошли своим чередом: общество пользовалось эпизодом Нехлюдова как удобным предметом разговора нынешнего jour fixe'a.
в больницу врачу и что, по всей вероятности, желание его будет исполнено. Было подписано: "Любящий тебя старый товарищ", и под подписью "Масленников" был сделан удивительно искусный, большой и твердый росчерк.
грязную и постыдную должность, считал себя очень важным человеком и думал если не польстить, то показать, что он все-таки не слишком гордится своим величием, называя себя его товарищем.
бывают такими. Мы можем сказать про человека, что он чаще бывает добр, чем зол, чаще умен, чем глуп, чаще энергичен, чем апатичен, и наоборот; но будет неправда, если мы скажем про одного человека, что он добрый или умный, а про другого, что он злой или глупый. А мы всегда так делим людей. И это неверно.
носит в себе зачатки всех свойств людских и иногда проявляет одни, иногда другие и бывает часто совсем непохож на себя, оставаясь все между тем одним и самим собою. У некоторых людей эти перемены бывают особенно резки. И к таким людям принадлежал Нехлюдов. Перемены эти происходили в нем и от физических и от духовных причин. И такая перемена произошла в нем теперь.
к ней. Он решил, что не оставит ее, не изменит своего решения жениться на ней, если только она захочет этого; но это было ему тяжело и мучительно.
На другой день своего посещения Масленникова он опять поехал в острог, чтобы увидать ее.
Смотритель разрешил свидание, но не в конторе и не в адвокатской, а в женской посетительской. Несмотря на свое добродушие, смотритель был сдержаннее, чем прежде, с Нехлюдовым; очевидно, разговоры с Масленниковым имели последствием предписание большей осторожности с этим посетителем.
- Видеться можно, - сказал он, - только, пожалуйста, насчет денег, как я просил вас... А что насчет перевода ее в больницу, как писал его превосходительство, так это можно, и врач согласен. Только она сама не хочет, говорит: "Очень мне нужно за паршивцами горшки выносить..." Ведь это, князь, такой народ, - прибавил он.
Нехлюдов ничего не отвечал и попросил допустить его к свиданию. Смотритель послал надзирателя, и Нехлюдов вошел за ним в пустую женскую посетительскую.
Маслова уже была там и вышла из-за решетки тихая и робкая. Она близко подошла к Нехлюдову и, глядя мимо него, тихо сказала:
- Простите меня, Дмитрий Иванович, я нехорошо говорила третьего дня.
- Не мне прощать вас... - начал было Нехлюдов.
- Но только все-таки вы оставьте меня, - прибавила она, и в страшно скосившихся глазах, которыми она взглянула на него, Нехлюдов прочел опять напряженное и злое выражение.
- Зачем же мне оставить вас?
- Да уж так.
- Отчего так?
Она посмотрела на него опять тем же, как ему показалось, злым взглядом.
- Ну, так вот что, - сказала она. - Вы меня оставьте, это я вам верно говорю. Не могу я. Вы это совсем оставьте, - сказала она дрожащими губами и замолчала. - Это верно. Лучше повешусь.
Нехлюдов чувствовал, что в этом отказе ее была ненависть к нему, непрощенная обида, но было что-то и другое - хорошее и важное. Это в совершенно спокойном состоянии подтверждение своего прежнего отказа сразу уничтожило в душе Нехлюдова все его сомнения и вернуло его к прежнему серьезному, торжественному и умиленному состоянию.
- Катюша, как я сказал, так и говорю, - произнес он особенно серьезно. - Я прошу тебя выйти за меня замуж. Если же ты не хочешь, и пока не хочешь, я, гак же как и прежде, буду там, где ты будешь, и поеду туда, куда тебя повезут.
- Это ваше дело, я больше говорить не буду, - сказала она, и опять губы ее задрожали.
Он тоже молчал, чувствуя себя не в силах говорить.
- Я теперь еду в деревню, а потом поеду в Петербург, - сказал он, наконец оправившись. - Буду хлопотать по вашему, по нашему делу, и, бог даст, отменят приговор.
- И не отменят - все равно. Я не за это, так за другое того стою... - сказала она, и он видел, какое большое усилие она сделала, чтобы удержать слезы. - Ну что же, видели Меньшова? - спросила она вдруг, чтобы скрыть свое волнение. - Правда ведь, что они не виноваты?
- Да, я думаю.
- Такая чудесная старушка, - сказала она.
Он рассказал ей все, что узнал от Меньшова, и спросил, не нужно ли ей чего; она ответила, что ничего не нужно.
Они опять помолчали.
- Ну, а насчет больницы, - вдруг сказала она, взглянув на него своим косым взглядом, - если вы хотите, я пойду и вина тоже не буду пить...
Нехлюдов молча посмотрел ей в глаза. Глаза ее улыбались.
- Это очень хорошо, - только мог сказать он и простился с нею.
"Да, да, она совсем другой человек", - думал Нехлюдов, испытывая после прежних сомнений совершенно новое, никогда не испытанное им чувство уверенности в непобедимости любви.
Меньшова и сторожиха с двумя детьми. Дьячкову дочь вчера признали душевнобольной и отправили в больницу. Остальные же все женщины стирали. Старушка лежала на нарах и спала; дети были в коридоре, дверь в который была отворена. Владимирская с ребенком на руках и сторожиха с чулком, который она не переставала вязать быстрыми пальцами, подошли к Масловой.
- Ну, что, повидались? - спросили они.
Маслова, не отвечая, сидела на высоких нарах, болтая не достающими до полу ногами.
- Чего рюмишь? - сказала сторожиха. - Пуще всего не впадай духом. Эх, Катюха! Ну! - сказала она, быстро шевеля пальцами.
Маслова не отвечала.
- А наши стирать пошли. Сказывали, нынче подаяние большое. Наносили много, говорят, - сказала владимирская.
- Финашка! - закричала сторожиха в дверь. - Куда, постреленок, забежал.
И она вынула одну спицу и, воткнув ее в клубок и чулок, вышла в коридор.
В это время послышался шум шагов и женский говор в коридоре, и обитательницы камеры в котах на босу ногу вошли в нее, каждая неся по калачу, а некоторые и по два. Федосья тотчас же подошла к Масловой.
- Что ж, али что не ладно? - спросила Федосья, своими ясными голубыми глазами любовно глядя на Маслову. - А вот нам к чаю, - и она стала укладывать калачи на полочку.
- Что ж, или раздумал жениться? - сказала Кораблева.
- Нет, не раздумал, да я не хочу, - сказала Маслова. - Так и сказала.
- Вот и дура! - сказала своим басом Кораблева.
- Что ж, коли не жить вместе, на кой ляд жениться? - сказала Федосья.
- Да ведь вот твой муж идет же с тобой, - сказала сторожиха.
- Что ж, мы с ним в законе, - сказала Федосья. - А ему зачем закон принимать, коли не жить?
- Во дура! Зачем? Да женись он, так он озолотит ее.
- Он сказал: "Куда бы тебя ни послали, я за тобой поеду", - сказала Маслова. - Поедет - поедет, не поедет - не поедет. Я просить не стану. Теперь он в Петербург едет хлопотать. У него там все министры родные, - продолжала она, - только все-таки не нуждаюсь я им.
- Известное дело! - вдруг согласилась Кораблева, разбирая свой мешок и, очевидно, думая о другом. - Что же, винца выпьем?
- Я не стану, - отвечала Маслова. - Пейте сами.
Конец первой части